Чесночные баллады - Янь Мо - Страница 7

Попугаи отвратительно кричали. Прошла, махая хвостиком, финиковая лошадка, ее глазки блестели в ночной мгле. Жеребенок мордой зачерпнул себе из скирда пшеничной соломы и принялся нехотя перемалывать ее. Гао Ма ощутил немного затхлый сладковатый привкус соломы. Он сдвинул половину стога, разглядывая ворота дома Цзиньцзюй. Ворота стояли плотно закрытыми, смутно-желтый свет фонарей пробивался между щелей. Он поднял запястье и посмотрел на часы, но те не светились в ночи, а потому ничего не было видно. Он предположил, что уже около девяти часов, зазвенели настенные часы дома у Гао Чжилэна, Гао Ма, пытаясь не обращать внимания на гомон попугаев, начал считать: и правда девять часов. Затем он вспомнил о фильме «Красное и черное», который им показывали в армии, сцене, когда бедный Жюльен Сорель отсчитывал удары церковного колокола, чтобы взять за руку жену мэра[27].

Накануне вечером он крепко схватил ее за руку, а она крепко схватила его за руку, и держались они друг за друга вплоть до глубокой ночи, а когда Чжан Коу закончил петь, нехотя разняли руки. В сутолоке, когда все расходились, Гао Ма шепнул:

– Завтра вечером буду ждать за скирдом, есть разговор.

Произнося это, он не смотрел ей в лицо и не знал, услышала она или нет. Днем с тревогой на сердце мотыжил он землю, многократно перекапывая всходы и не обращая внимания на сорняки. Вернулся к себе, когда минула половина послеполуденного времени. Отыскал ножницы и подстриг себе бороду, выдавил два угря у крыльев носа, заодно ножницами соскоблил табачную копоть с зубов, затем куском мыла прошелся по голове, шее, а после ужина отыскал много дней остававшиеся без употребления пасту и щетку и еще разок прошелся по зубам.

Ор попугаев путал его мысли, Гао Ма уже несколько раз подходил к воротам дома Цзиньцзюй и безмолвно покидал их.

Лязгнули ворота дома Цзиньцзюй, сердце Гао Ма забилось бешеным барабаном, машинально запустил он руку по локоть в солому. Радостно пролетел рядом жеребенок цвета красного финика, ударилась, испугав Гао Ма, поднятая копытами глина о скирд.

– Куда ты собралась? Ночь на дворе! – донесся до Гао Ма окрик четвертой тетушки.

– Только стемнело, какая ночь? – Это был голос Цзиньцзюй. Услышав его, Гао Ма вдруг ощутил, как заерзало у него в печенке чувство вины.

– И где тебя потом искать? – снова крикнула четвертая тетушка.

– Я схожу на реку, проветрюсь! – ответила Цзиньцзюй, не выказывая ни капли слабины.

– Скорее возвращайся, – отозвалась четвертая тетушка.

– Ну не убегу же я!

«Цзиньцзюй, ах, Цзиньцзюй… – Это тихо стонет Гао Ма с распалившимися глазами. – Места я себе не нахожу с того момента, как наши руки встретились накануне, Цзиньцзюй, как же тебя ущемляют».

Сильно лязгнули ворота. Гао Ма вжался в скирд, высматривая смутную фигурку Цзиньцзюй. Предвкушал ее появление. А она пошла по улочке на север[28], в сторону низенькой песчаной насыпи. Он расстроился, бросился было бежать за ней, но передумал: вдруг Цзиньцзюй просто мать дурит.

Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Он опустил голову к стогу, к глазам подступила влага. Громко цокая, жеребенок все бегал позади Гао Ма, а попугаи все орали. На отдаленном поле к югу, в окруженном иссиня-черным вонючим камышом водоеме стенала тигровая лягушка, издавала она томный и глухой звук, не особенно приятно отдававшийся в ушах.

Он внезапно вспомнил поздний вечер три года назад, когда улизнул из казармы на свидание со свояченицей полкового – девушкой с маленьким носиком, веснушчатым лицом. Она тогда бросилась ему на грудь, кокетливо посмеиваясь. Он обнял ее, учуял запах ее подмышек. Он не любил ее, но не отпускал. В душе он клял себя на чем свет стоит: подленький человечишка, разыгрываешь к ней расположение, чтобы к зятю подлизаться. Судьба его потом подсидела, вот вам и воздаяние за содеянное.

«Однако к Цзиньцзюй я питаю всамделишную любовь, если бы она меня на смерть повела – я бы ничуточки не колебался. Цзиньцзюй, ах Цзиньцзюй…»

Мимо опять промчался веселый жеребенок цвета красного финика. Вдоль края гумна, укрываясь от света звезд и прижимаясь к стене, шла Цзиньцзюй. Встрепенулось сердце Гао Ма, налетел на него трескучий мороз, застучали зубы, сколько он ни пытался их сжимать.

Зашла Цзиньцзюй за скирд, встала в двух шагах от Гао Ма и сказала:

– Братец Гао Ма… По какому такому делу ты меня просил… – Ее голос тоже дрожал.

– Цзиньцзюй… – Гао Ма ощутил, как окоченели губы, едва срывались с них слова. Он слышал, как хаотично билось его сердце, слышал, насколько напряженно, как и голос женщины перед ним, звучал его голос.

Гао Ма делано кашлянул.

Цзиньцзюй напугал его кашель, она даже отступила на несколько шагов и умоляюще проговорила:

– Ты… Не шуми…

Жеребенок шаловливо потерся брюхом о скирд, губами вытащил из стога солому, похрустел, а затем отправил пережеванные ошметки им в лица.

– Здесь не место, пойдем в овраг, – сказал Гао Ма.

– Я не пойду, хочешь говорить – говори сейчас…

– Здесь не место.

Не отступая от края гумна, Гао Ма направился на юг. Дойдя до оврага, он встал, увидел, что Цзиньцзюй осталась стоять за скирдом. Только он хотел вернуться за ней, как она сама осторожно пошла к оврагу, тогда он вытянул руку и, раздвигая аморфы, спустился вниз, повернул голову и остановился, дожидаясь Цзиньцзюй. Когда она подошла к пологому склону оврага, Гао Ма сделал шаг вперед и помог ей спуститься. Цзиньцзюй попыталась выхватить у него руку, но Гао Ма держал крепко, не отпускал. Вторую руку Гао Ма положил ей на тыльную сторону ладони. Осталась ее рука зажатой меж ладоней Гао Ма, давая ему гладить себя.

– Цзиньцзюй, я люблю тебя… – проговорил Гао Ма. – Выходи за меня!

Цзиньцзюй тихо ответила:

– Братец Гао Ма, неужто ты не знаешь, что меня выменяли на жену для брата!

– Знаю я, знаю, что против твоей воли.

Цзиньцзюй свободной рукой через силу вырвала зажатую ладонь.

– По моей это воле.

– Против твоей воли, Лю Шэнли уже сорок пять лет, с бронхами у него непорядок – хрипит, даже воду таскать не может, ты вправду хочешь замуж за хрыча, по которому могила давно плачет?

Цзиньцзюй всхлипнула – вышло очень звучно – и тут же понурилась. Сквозь плач она сказала:

– Я не могу… Моему брату уже за сорок… Он же хромой… Цао Вэньлин же всего семнадцать, она краше меня…

– Брат – это брат, а ты – это ты, с какой стати ты должна себя в гроб загонять ради него! – взревел Гао Ма.

– Братец Гао Ма… Такая у меня доля… Ты еще найдешь себе порядочную… А я… если только в следующей жизни… – Цзиньцзюй прикрыла лицо и рванулась к зарослям аморфы. Гао Ма ухватил Цзиньцзюй за руку, притянул к себе, и тело Цзиньцзюй отпрянуло назад, падая в объятия Гао Ма.

Гао Ма крепко сжимал ее, ощущая пламя, которым ее податливый живот обжигал его. Его рот отправился на поиски ее губ, ее руки взметнулись к лицу, плотно прикрывая губы. Тогда Гао Ма припал к уху Цзиньцзюй, засосал ее мочку, ее пышные волосы рассыпались по его лицу, пропал ощущавшийся им всем телом холодок, в закромах души разгорелся огненный шар. Цзиньцзюй корчилась, словно ее охватил нестерпимый зуд. И вдруг ее руки ослабли, опустились на шею к Гао Ма, и Цзиньцзюй всхлипнула:

– Братец Гао Ма… Оставь мое ухо, мне это неприятно…

Губы Гао Ма переместились к ее губам, изо всей мочи вобрали в себя ее язык, она застонала, полились горючие слезы, окропляя их лица. Из ее горла поднялось тепло – он уловил запах чеснока и трав. Его руки грубо скользили по ее телу.

– Братец Гао Ма… Полегче… Больно очень…

Сели они на пологий склон оврага, обнимались, ласкались, разглядывали сквозь промежутки между беспорядочной листвы аморфы выпавшие на темно-синий небосвод золотистые звезды. Завитушка молодого месяца пошла на спад. Рукотворный спутник перемещался вдоль Млечного Пути, и воздух неожиданно заполонил диковинный запах аморфы.