Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 45

— Я его почти не помню, — растерянно пробормотал мальчик. — Он ушёл, когда я был еще совсем маленький... а потом он приходил, но только кричал... я боюсь его, дядя Вадим... он... он страшный...

Я резко выкрутил руль на парковку торгового центра, заглушил двигатель и развернулся к Мише. Он смотрел на меня большими глазами, в которых застыл страх, излишне взрослый для пятилетнего ребёнка.

— Миша, — я протянул руку и взял его маленькую ладошку в свою. — Я обещаю тебе, что больше никто не обидит ни тебя, ни твою маму. Ни твой папа, ни кто-либо другой. Я позабочусь о вас обоих, герой. Я буду рядом, и если кто-то попытается сделать вам больно, ему придётся иметь дело со мной.

Миша обхватил мою ладонь своими маленькими пальчиками, как прищепка.

— Вы правда супергерой, дядя Вадим, — прошептал он, и на лице его появилась робкая улыбка.

Я усмехнулся, сжимая его руку в ответ.

— Идём покупать игрушки. Покажем этим грузовикам, кто тут главный.

Магазин игрушек располагался на первом этаже торгового центра, я вёз Мишу в коляске мимо витрин, он крутил головой во все стороны, пытаясь рассмотреть всё сразу.

Когда мы только вошли внутрь, его рот раскрылся от восторга. Стеллажи до потолка, заполненные игрушками всех цветов радуги, машинки, конструкторы, куклы, мягкие игрушки, настольные игры. Для ребёнка, у которого никогда не было возможности... выбирать, это был рай.

— Я могу... я могу взять? — прошептал он, показывая на полку с машинками, около которой я остановил его.

— Можешь взять всё, что захочешь, — я подкатил коляску ближе. — Выбирай.

Миша потянулся к полке, взял одну машинку, потом вторую, потом третью, складывая их себе на колени. Потом посмотрел на меня виноватым взглядом. В них заблестели слезы.

— Это... это, наверное, много... мамочка скажет, что это дорого... Она расстроится...

— Мамочка ничего такого не скажет, — я присел рядом с ним. — Потому что это подарок от меня, а подарки не обсуждают. Видишь вон ту большую машину? Пожарную?

Миша кивнул, глаза его загорелись.

— Хочешь её?

— Да! — восторженно вскрикнул он. — Но она же... она же огромная... и наверное, много денег стоит...

Я снял её с полки, положил ему на колени поверх остальных машинок.

— Теперь она твоя. А пошли-ка посмотрим конструкторы. Ты любишь собирать конструкторы?

Следующий час мы провели, объезжая магазин и собирая игрушки. Миша сначала стеснялся, брал по одной вещи и спрашивал разрешения каждый раз, но постепенно расслабился и начал показывать мне то, что ему нравилось, рассказывать, во что он будет играть.

Я слушал его щебетание, иногда предлагал что-то сам, и внутри меня росло счастье, которого я не чувствовал с тех пор, как Лилит была маленькой.

На кассе продавщица уставилась на нашу гору игрушек с таким видом, словно мы скупили половину магазина. Может, так оно и было. Я расплатился картой, не глядя на сумму, потому что какая разница, сколько это стоит, если мальчик рядом со мной сияет так, будто ему подарили весь мир.

Мы загрузили пакеты и коляску в машину, я усадил Мишу обратно в автокресло, и мы поехали домой. По дороге он рассказывал мне о каждой игрушке, куда их поставит в гостевой спальне. Я с улыбкой слушал его, и вдруг мальчик замолчал на середине рассказа о динозаврах из мультика.

Я глянул в зеркало, встречаясь с его грустным взглядом.

— Что такое, Миш?

Он помолчал ещё немного, а потом отчаянно прошептал:

— Дядя Вадим, а вы... вы можете быть... моим папой?

Я чуть не свернул с дороги. Сердце забилось быстрее. Выдохнул и притормозил у обочины, включая аварийку, развернулся к нему. Помолчал и решил начать с другого.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

Миша опустил голову, избегая моего взгляда, словно стесняясь просьбы.

— Потому что... потому что вы добрый... и вы заботитесь о маме... и обо мне... и вы не кричите... — он поднял на меня глаза, в которых стояли слёзы. — А я хочу, чтобы у меня был папа... настоящий папа... который будет любить меня и маму... и не уйдёт... не бросит меня, потому что я… такой...

Я выбрался из-за руля, открыл заднюю дверь и присел рядом с сиденьем на корточки. Этот пятилетний мальчик только что задал мне вопрос, на который многие взрослые мужчины не могут ответить всю жизнь.

"Потому что я такой."

Этот ребёнок, который каждый день борется, чтобы подтянуться на перекладине хотя бы раз, который засыпает, обнимая потрёпанного медведя и мечтая когда-нибудь снова пойти своими ножками, который улыбается, несмотря на то, что его толкают с коляски и говорят, что его мама плохая, — этот мальчик думает, что его бросили из-за того, что он недостаточно хорош.

Что инвалидность сделала его недостойным отцовской любви.

Я вырастил Лилит не потому, что моя кровь текла в её жилах, а потому, что выбрал остаться, когда её мать сбежала. Я был рядом не из-за биологии, а из-за решения, которое принимал каждое утро заново, просыпаясь и видя её спящей в соседней комнате. Выбор быть отцом гораздо важнее случайности им стать.

И Миша сейчас смотрел на меня так, словно я мог дать ему то, чего он был лишён с рождения. Безопасность и защиту. Уверенность, что есть кто-то большой и сильный, кто спасет его от мира, пока он не сможет стоять сам.

Я вспоминал тех мужчин среди знакомых, которые уходили из семей, оставляя детей на произвол судьбы. О тех, кто считает, что обязанность отца заканчивается на переводе алиментов раз в месяц. О тех, кто при живом ребёнке ведёт себя так, словно его не существует вовсе.

Андрей был одним из таких. Он дал Мише жизнь, но отказал ему в отцовстве. Оплодотворил женщину, но не стал мужчиной рядом с ней. Произвёл на свет сына, а потом бросил его, едва узнав, что мальчик не сможет ходить.

Муж Леры не имел ни совести, ни стержня, который отличает мужчину от животного. Он сбежал от ответственности, которую сам же создал, и теперь этот ребёнок, его кровь, его продолжение, искал отца в чужом мужчине.

А я... я смотрел на Мишу и понимал, что биология это просто набор хромосом, случайное совпадение генов. Настоящая семья строится не на этом, а на выборе быть рядом, когда тяжело. На решении вставать по ночам, когда ребёнок плачет от температуры. На готовности отдать последнее, лишь бы у него было всё необходимое. На том, чтобы учить его быть человеком не словами, а собственным примером.

Моя кровь не течёт в жилах этого мальчика. Но разве это имеет значение, когда он смотрит на меня с такой надеждой? Разве это важно, когда я готов защищать его так же яростно, как защищал бы собственного сына? Разве кровное родство определяет любовь, когда я уже чувствую эту любовь, тяжёлую и пугающую, как камень, упавший в воду и пошедший ко дну?

Прадед говорил ещё одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь: "Кеше баласы — бу Аллаһтан аманәт. Кемнең кулына төшсә дә, аны саклау кирәк." Ребёнок — это вверенное Богом. В чьи руки он ни попал бы, его нужно беречь.

Не важно, родной он или приёмный, не важно, планировал ты его или он пришёл в твою жизнь случайно. Важно только то, что он здесь, сейчас, и ему нужна твоя защита.

Миша попал в мои руки не случайно. Он пришёл вместе с Лерой, с её болью и со страхом. И я уже не мог представить свою жизнь без них обоих. Без её смущённых улыбок, без её доверия, которое она дарила мне так осторожно, словно боялась, что я исчезну.

Без этого мальчика, который называл меня супергероем и спрашивал, могу ли я быть... его папой.

Я мог. Господь Бог, конечно, я мог!

Не потому, что мои гены его создали. А потому, что моё сердце уже приняло решение в ту секунду, когда увидело его плачущим на руках у матери. Потому что мои руки готовы были держать его всю жизнь, если понадобится, даже если... он никогда не сможет ходить.

— Мишенька, — я подбирал каждое слово, потому что понимал, то, что я скажу сейчас, он запомнит на всю жизнь. — То, что твой папа ушёл, это не твоя вина. Ты не виноват в том, что случилось с твоими ногами. Ты не виноват в том, что он не смог остаться.