Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 43

Я лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Леру. Она спала, положив руку туда, где минуту назад была моя грудь, губы ее приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Волосы рассыпались по подушке светлым облаком, несколько прядей прилипли к влажной от пота щеке.

Я провёл пальцем по её скуле, убирая волосы, а она даже не пошевелилась, погружённая в сон, который приходит только после полного изнеможения.

Моя девочка устала. Не только от того, что я делал с ней последние часы, хотя я довёл её до точки, когда она едва могла дышать. Лера устала от жизни, которая била её по лицу снова и снова, от необходимости быть сильной для сына, когда внутри всё разваливалось на части.

От одиночества, которое длилось так долго, что она и забыла, каково это, когда кто-то заботится о тебе просто потому, что ты нужна ему.

Я провёл ладонью по её плечу, спускаясь к талии, обводя изгиб бедра поверх одеяла. Под моими пальцами Лера невероятно хрупкой. Но я знал, что эта хрупкость обманчива, что под нежной кожей скрывается стержень из стали, иначе она бы не выжила в том аду, через который прошла.

Одеяло сползло с её плеча, обнажая грудь. Я замер, рассматривая её в полуденном свете, пробивающемся сквозь шторы. Молочная кожа молочная с россыпью веснушек на ключицах, которые я целовал час назад, слизывая с них пот. Грудь, идеально помещающаяся в моей ладони, розовые стоячие соски, всё ещё припухшие после моего рта. Я провёл пальцем по ложбинке между грудей, спускаясь к животу, где виднелся шрам, который она так ненавидела.

Ниже, там, где одеяло всё ещё прикрывало её бёдра, я мог разглядеть слабые следы моих пальцев на внутренней стороне бедра. Не синяки, конечно, нет, я контролировал себя и не причинил бы ей боль, но лёгкие покраснения, которые исчезнут через пару часов. Я сжал челюсти, вспоминая, как Лера сжимала мою голову ножками, когда кончала на моем рту, как дрожала надо мной, как после умоляла войти в неё.

Мне было сорок семь лет, и я думал, что знаю всё о женщинах и сексе, что за десятилетия после развода я перепробовал достаточно, чтобы ничто не могло удивить меня. Но Лера... Лера была для меня откровением. Не потому, что она умела что-то особенное в постели, наоборот, она была неопытна и неловка. Но именно это и сводило меня с ума.

То, как она искренне реагировала на каждое прикосновение, как задыхалась от удивления, когда я показывал ей, на что способно её тело, как смотрела на меня после оргазма широко распахнутыми глазами, словно я совершил чудо.

Я хотел совершать эти чудеса для неё каждый день до конца своих лет.

Взглянул на часы на прикроватной тумбочке. Половина четвёртого. Ләгънәт, Миша... Лера собиралась забрать его сама, но сейчас она спала так сладко, что разбудить её было бы преступлением. Да я и не собирался. Вместо этого я осторожно встал с кровати, целуя Леру от пупка до ложбинки грудей, а после накрывая ее одеялом по плечи, и направился в душ.

Горячая вода смыла остатки её запаха с моей кожи, но я пожалел об этом, потому что хотел носить этот запах на себе вместо парфюма. Моя женщина. Моя Лера. Я намылил руки и провёл ими по телу, вспоминая, как она касалась меня неумелыми пальцами, как обхватывала член поверх моей руки, учась ритму. Как завороженно смотрела, когда я кончал ей на живот и грудь, словно видела что-то запретное.

Выключил воду, вытерся и быстро оделся. Водолазка, брюки, пальто. Взглянул на себя в зеркало. Седина на висках стала заметнее после последних лет, морщины у глаз углубились, но я выглядел... живым. Впервые за много лет по-настоящему живым.

Вышел из спальни, прикрывая дверь. Взял ключи от машины, телефон, бумажник. Написал записку на случай, если она проснётся раньше, чем я вернусь: "Поехал за Мишей. Отдыхай."

Лифт спустил меня в паркинг за двадцать секунд. Сел в машину, завёл двигатель и выехал на улицу. Город жил своей обычной жизнью, люди спешили по делам. Я негромко включил Баха и поехал в сторону садика.

Припарковался в десятке метрах от здания, потому что прямо у входа стояла группа родителей, человек пять, курили и разговаривали. Я вышел из машины, запер её и направился к ним, собираясь пройти мимо, но их разговор заставил меня замедлить шаг.

— Вы видели, на какой тачке её утром привезли? — женщина лет тридцати пяти в дорогой шубе затянулась сигаретой. — Ясное дело, понятно, откуда у стриптизёрши такие деньги.

— Ну, стриптизёрша... — мужчина в очках хмыкнул. — Я бы сказал, проститутка. Видео же есть, она там прямо предлагает себя за косарь.

— Тамара Ивановна должна была её выгнать, — вступила другая женщина, помоложе, с коляской, в которой спал младенец. — Какой пример она подаёт нашим детям? Мой Артёмка теперь спрашивает, почему Мише нельзя к нам на день рождения, а я что ему скажу? Что его мама шлюха?

— Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, — продолжала первая. — Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

— Наверное, очередной клиент, — хмыкнул мужчина в очках. — Богатенький папик, который платит за...

Я остановился в трёх метрах от них, скрестив руки на груди. Они продолжали трещать, не замечая меня, слишком увлечённые собственным негодованием.

— Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, — продолжала первая. — Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

— Наверное, клиент, — хмыкнул мужчина в очках. — Богатенький папик, который платит за...

Шакалы всегда чуют кровь. Им не нужна правда, им нужна падаль, которую можно растерзать коллективно, чтобы не было так стыдно за собственное ничтожество. Стая трусов, которые никогда не посмеют сказать в лицо то, что шепчут за спиной, потому что у них нет ни смелости, ни чести.

Мой прадед говорил: "Вад, мужчина защищает свою женщину не потому, что она слаба, а потому, что он силён. Это его выбор и право, его обязанность перед самим собой".

Он прошёл войну, вернулся с орденами и шрамом через всю спину, растил семерых детей в бараке, где на всех была одна комната и керосиновая лампа. Он знал, что такое настоящая сила, и она не имела ничего общего с тем, чтобы судачить у подъезда о чужой жизни.

Лера танцевала в клубе, чтобы её сын мог ходить. Не побиралась, не крала, не делала что-то запретное — она танцевала. Снимала одежду перед мужиками, потому что альтернатива была хуже: смотреть, как её ребёнок остаётся без будущего. Она выбрала унижение вместо того, чтобы бросить сына, как сделал его отец. И люди эти, которые не знают, каково это — принимать решения на грани отчаяния, смеют судить её?

В моей культуре есть понятие "намус" — честь семьи, которую мужчина охраняет дороже собственной жизни. Я вырос не в ауле и не в махалле, я вырос в советском городе, где национальность была строчкой в паспорте. Но кровь помнит то, что забыл разум.

И сейчас эта кровь кипела, требуя ответа на оскорбление, нанесённое женщине, которая стала моей не по штампу в документах, а по праву того, что я взял на себя ответственность за её жизнь.

Можно было бы подойти и схватить этого типа в очках за воротник, приложить лицом к стене и объяснить, что будет, если он ещё раз откроет рот. Можно было бы сказать им всё, что я думаю о них и об их жалкой потребности растоптать того, кто упал. Можно было бы сделать многое.

Но я не подросток, чтобы доказывать свою правоту кулаками каждому, кто откроет рот. Я мужчина, который построил карьеру не на громких словах, а на умении молчать в нужный момент и говорить в правильный. И сейчас нужный момент требовал молчания, которое унизит глупцов лучше любых слов.

Я хмыкнул, прерывая его на полуслове. Все пятеро развернулись ко мне, лица их вытянулись, когда они узнали меня. Женщина в шубе выронила сигарету, мужчина в очках побледнел, та, что с коляской, сглотнула и отступила на шаг.

Я ничего не сказал им, не с кем тут было говорить. Потом усмехнулся, покачав головой, и прошёл мимо них ко входу в садик. Они расступились, прижимаясь к стене и отводя взгляды. Никто не проронил ни слова, пока я не скрылся за дверью.