Крест (ЛП) - Бруен Кен - Страница 7

Если бы она пошевелилась, он бы проснулся, а ей нужно было немного времени, прежде чем это произойдёт. Она лежала совершенно неподвижно, во рту пересохло, тело было слабым. Но кое-что изменилось. Она чувствовала тёмную энергию над собой, ожидающую, когда её призовут. В те дни после трагедии, когда она была безутешна, она начала сходить с ума. Она снова и снова прокручивала в голове, что чувствовала её мать в те моменты перед концом. И одна — её мать ненавидела это.

Девушка припрятала запас маминых снотворных таблеток, а на улице раздобыла целую кучу других. Она сидела в своей комнате, таблетки выстроились в ряд, как маленькие солдатики, ждущие её приказа. Ей нравились их цвета — много жёлтых, красных и синих — синий, любимый цвет матери. В авангарде этих предметов облегчения стояла бутылка водки. Она сделала большой глоток, затем… эни-ми-ни-майни… давай синюю, затем красную… и почему бы не две жёлтые, ещё водки. Она почувствовала, как сырой спирт зажигает живот, голос в голове спросил: «Ты собираешься убить себя?»

И другой голос, ещё в зачаточном состоянии — тёмный — ответил: «Я просто хочу, чтобы боль прекратилась».

Это всеобъемлющее горе заставило её выть в безмолвной агонии, запрокинув голову, широко открыв рот, но не издавая ни звука, как немая гиена. Её брат застал её в таком состоянии и, испугавшись, попятился, не в силах или не желая попытаться утешить её. Голос девушки — голос её детства — попытался сделать последнюю попытку, когда она проглотила три красных — такие хорошенькие цвета — ещё алкоголя, тот юный голос произнёс:

— Самоубийство — это вечное проклятие.

Тёмный тон огрызнулся:

— А это, это… то, что я сейчас, дрожащая куча горя и агонии… разве это не чистое проклятие?

Она не помнила ничего после этого, только тёмный голос усмехнулся:

— Теперь мы правим.

Где бы она ни была, в том пустом месте между жизнью и смертью началась передача. Тьма становилась сильнее, разъедая прежнюю неё. Она сделала глубокий выдох, словно изгоняя последние остатки той девочки, которой была, и, подумала она с полным презрением, той слабой, которой была.

Хватит.

Пусть правят тени. Пусть наступит призрак возмездия и свирепой мести.

Именно тогда она заметила краем глаза языки пламени, начинающие разрастаться в углу комнаты, хотя когда смотрела прямо, там ничего не было. Она издала визг чистого восторга.

Звук разбудил отца. Он резко сел, на его лице был страх, а затем облегчение, когда он понял, что она вернулась.

Если бы он только знал.

Он взял её маленькую руку в свои огромные кулаки и сжал, сказав:

— Скажи мне, детка, скажи мне, что я могу сделать, чтобы помочь.

Она села, и её наполнила сила, которой у неё никогда раньше не было, и сказала ему именно то, чего хотела. С восхитительным чувством власти она увидела ужас на его лице от того, что она предложила. Ясность её мышления, окутанная этой новой тьмой, была волнующей.

Он согласился на все её планы, хотя она ясно видела, что он был в отвращении от библейского размаха её видения. Но он был так счастлив, что она вернулась, что согласился бы на что угодно.

После того как он ушёл, она свернулась калачиком в тёплой позе полного обновления, улыбаясь тому, как он был счастлив, что она не умерла. Её улыбка становилась всё злее, когда она задавалась вопросом, что бы он почувствовал, если бы знал, кто именно вернулся. Убаюкивающая усталость начала овладевать ею, и прежде чем сон взял её, она вспомнила описание матери церкви, которая была такой важной частью её жизни.

Она сказала:

— Alannah, наша церковь — это всё, что у нас есть. Наш Господь Иисус Христос не будет осмеян. Он поразит тех, кто вредит его стаду.

Её мать была среди лучших членов стада, и девушка пробормотала почти во сне, запах дыма в ноздрях:

— Се, бледный конь, несущий за собой смерть и возмездие.

Слова были как чёрное причастие у неё во рту.

7

В Ирландии, среди старшего поколения, верят, что молитва, произнесённая у подножия креста, всегда бывает услышана.

Мне нужно было утром в больницу для ежедневной проверки Коди, посмотреть, как заживают раны и нет ли пролежней. Требовалось два часа ожидания. Шли новости. Осада российской школы закончилась ужасом, катастрофой. Триста человек, предположительно, погибли, большинство из них дети, сцены их бегства в нижнем белье под обстрелом террористов. Мне пришлось отойти, я услышал вздохи шока от людей в приёмной. Затем репортаж об Ираке: с момента «мира» погибла тысяча американских солдат. Когда медсестра позвала меня, я обрадовался возможности уйти от телевизора.

Врач, бодрый, спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Варианты ответа:

Ужасно

Подавленно

С похмелья

Как ублюдок.

Сказал:

— Могло быть и хуже.

Мы подошли к койке Коди, он выглядел… мёртвым, трубки повсюду, только слабое поднятие груди указывало на какую-то жизнь.

Что бы это ни значило.

Он провёл полное обследование, издавая звуки Ммм и цокая языком, что гарантированно вгоняло в дрожь. Наконец он закончил, сделал какие-то записи в карте, затем:

— Он хорошо заживает.

В воздухе повисло но, и я ждал. Я не предлагал ничего. Что бы он ни думал, он сам до этого дойдёт, они всегда доходят, нет смысла подыгрывать.

Он вздохнул.

— Его тело подверглось непомерной степени…

Он подыскивал описание, поэтому, чтобы ускорить процесс, я подсказал:

— Наказания?

Меня били больше раз, чем я могу сосчитать — хёрлинг-клюшкой, железным прутом, кулаками, ботинками, и всегда с намерением, так что можно сказать, я знаю об этом пункте. Перестрелка была моим «Оскаром», моей высшей вершиной, все остальные — лишь подготовка к главному событию. Единственное небольшое отклонение в том, что не меня подстрелили.

Добавьте сюда повреждения от алкоголя — и карточка для некролога почти готова. Я подобрал правильное слово.

— Именно.

Я решил, что мы закончили, и собрался уходить.

Он сказал:

— Алкоголь не способствует процессу заживления.

Я попытался:

— Не думаю, что парень скоро будет выпрыгивать за пинтой, вы так не думаете?

Он нахмурился — хорошее слово, свидетельство моего самообразования, жирная, блядь, польза от него — и рявкнул:

— Сарказм здесь не очень уместен. Не я поместил сюда бедного мальчика, и я делаю всё возможное для него.

Бла-бла-бла.

Мне хотелось закричать: «Делайте, блядь, лучше».

Он спросил:

— Вы разговариваете с ним?

— Что?

— Мы не знаем наверняка, но было доказано, что разговоры с жертвой комы помогают посетителю, если уж на то пошло, и кто знает? Может быть, он вас слышит.

Какое враньё.

Я спросил:

— Что вы предлагаете — результаты футбола, как там Ман Юнайтед, что Гиггс играет на пределе? Думаете, это вытащит Коди из комы?

Боже, я был так зол, ярость, грозившая меня поглотить.

Врач поймал это настроение, сказал:

— Вы лучше знаете.

И удалился.

Я знаю, что это было несправедливо, но, как говорится, он был под рукой и лёгкой мишенью. Часть меня хотела окликнуть его, извиниться, но нет — не сделал этого.

Когда я вышел на улицу, я вздохнул с облегчением и пробормотал свою старую знакомую мантру:

— Это требует выпивки.

Я поднял глаза на темнеющее небо — лето точно кончилось — и пробормотал Богу, которому больше не доверял:

— Неужели нельзя мне хотя бы один день на бухле и без похмелья?

Я уже знал ответ, но иногда задаёшь вопрос просто, чтобы быть самим собой хорошо и основательно взбешённым.

8

Крестный путь.

Я читал — пытался читать — Буковски, South of No North. Мои мысли неслись в сотне направлений, ни одно не было хорошим. Я заставил себя сосредоточиться, но не смог. Мои мысли были полны страха за Ридж и рак груди, и Коди в коме — неужели я сяду и буду читать?