Крест (ЛП) - Бруен Кен - Страница 2

Я перешёл от канала к церкви Святого Иосифа, а чуть дальше по той же дороге — то, что местные называют Маленькая Африка. Целый район магазинов, квартир, бизнесов, которыми заправляют нигерийцы, угандийцы, замбезийцы, выходцы из каждой части огромного континента. Для меня, белого ирландского католика, это была ошеломляющая перемена — маленькие чёрные дети играют на улицах, из открытых окон доносятся барабаны, а женщины прекрасны. Я увидел ослепительные шали, платки, платья всех видов. И дружелюбные… Улыбнёшься им — они отвечают настоящим теплом.

И это — несмотря на отвратительные граффити на стенах:

Non Irish Not Welcome

Ирландские нацисты… позор эпических пропорций.

Пожилой чёрный мужчина шёл впереди меня, и я сказал:

— Как дела?

Он посмотрел на меня с изумлением, затем лицо его просветлело, и он ответил:

— Да всё пучком, мон. А ты, брат, как ты?

Я рискнул сказать, что у меня нормально, и, ёлки, это сделало мой день. Я пошёл дальше, почти улыбаясь. Вышел к началу Доминик-стрит, повернул налево и побрёл к Малому Журавлю.

Разве это не чудесное название? Такое выразительное, и сразу хочется спросить… а есть ли Большой Журавль?

Нет.

Потом выходишь к розовому треугольнику. Я не шучу. В Голуэе. Гей-гетто. Мой отец перевернулся бы в гробу.

Я — в восторге.

Пусть город движется, пусть он смешанный, пестрый, и, может быть, тогда мы перестанем убивать друг друга из-за сотен лет так называемых религиозных различий.

Но я уже слишком углублялся для себя, пробормотал:

— Поздновато тебе обзаводиться социальным и политическим сознанием.

На углу — лесбийский бар, и как бы моя мать-фанатка хотела это знать. Она бы подожгла его, а потом заказала мессу.

Я ускорил шаг, уже на Куэй-стрит, это местный Темпл-бар, поменьше, но не менее буйный, оплот английских девичников и всеобщего хаоса, завозного и не очень. Свернул у кричащего отеля «Бреннанс Ярд», где пила литературная элита.

Я боялся возвращаться в свою квартиру. Есть песня Винса Гилла «I Never Knew Lonely». Живёшь один, видишь, как близкий человек уходит, — мало депрессий тяжелее, чем войти в пустую квартиру, когда немые отголоски насмехаются над тобой. Мне хотелось заорать: «Дорогая, я дома».

Я медленно поднялся по лестнице в своём доме — страх в животе, ключи в руке. На брелоке была фигурка Шерлока Холмса, которую подарил Коди. Глубоко вздохнул, повернул ключ. Я зашёл по пути в офф-лиценз и взял бутылку про запас.

С бутылкой Джеймсона в руке я вошёл, нашарил стакан, налил приличную порцию, провозгласил тост:

— Добро пожаловать домой, мудак.

Что бы это ни стоило — а я заплатил самую высокую цену — те первые мгновения, когда бухло зажигает твой мир, ничто… ничто не сравнится с этим. Я навинтил колпачок. Я вернулся к проклятой тяге, к попыткам держаться в определённых рамках баланса. Дерьмо, я проходил этот путь тысячу раз, никогда не срабатывало, всегда заканчивалось катастрофой. Тишина в комнате была оглушительной.

Я занимался этим безумием уже некоторое время: покупал бухло, наливал его, а потом сливал в унитаз, каждый раз бормоча как сумасшедший мантру:

— Прямо в унитаз, как и моя жизнь.

«До перестрелки» — какова фразочка, отличный зачин для разговора, кроет «Как я провел отпуск» на раз-два — я пытался провести перемены, решил изменить то, что могу. Дошёл до того, что купил целую кучу новой музыки, о которой читал годами, но так и не собрался послушать. Купил компакт-диск Тома Рассела, не подозревая, каким пророческим совпадением окажется один из треков. Альбом назывался Modern Art, там была запись стихотворения Буковски «Crucifix in a Death Hand».

Я заметил, что громкость на максимуме, и подумал, не глуховат ли я. Слил виски в унитаз. Когда компульсия ослабла, я оглядел своё жильё. Был ли хоть один предмет, что-то значивший? Книги стояли у стены, тонкий слой пыли на корешках. Как тени на моей жизни, пыль оседала медленно, и никто, казалось, не собирался её стирать.

2

«Люди настолько неизбежно безумны, что не быть безумным означало бы придать безумию безумный изгиб». Паскаль, «Мысли», 412

Девушка тихонько напевала — старую ирландскую мелодию, названия которой она уже не знала. Это была мамина песня, и иногда, если девушка быстро оборачивалась, ей казалось, что она на миг видит мать — её голубые глаза, устремлённые вдаль, её хрупкую фигуру, похожую на маленькую балерину, мерцающую в полусвете угасающего дня.

Она ни с кем не делилась этим секретом, лелеяла эту мысль, словно лоскут нежнейшего ирландского льна, которому мать придавала такое значение. Его доставали по особым случаям, обращались с любовью и убирали, а мать говорила своим мягким ирландским говором:

— Когда-нибудь это будет твоим, Alannah.

Alannah — дитя моё — первое ирландское слово, которое приобрело для неё настоящий смысл.

Девушка обвела глазами комнату: дешёвые обои отклеивались сверху, тонкая полоска ковра едва покрывала пол, окна нуждались в чистке. Мать никогда бы этого не позволила — эти окна сияли бы.

Возле двери стоял крест — тяжелая ручная резьба, черты Христа обрисовывали муку, гвозди чётко видны в руках и ногах. Её разум метнулся к другому распятому, и она задержалась на этом образе. Он выжегся в её памяти, как обещание, данное матери, и по-своему она сдержала слово. Ещё столько предстояло сделать.

И тут она улыбнулась. Мантра, которую мать использовала:

— Столько дел.

Ей было лет шесть, и мать решила сделать в доме полную уборку.

— Сверху донизу.

Почему-то это показалось ребёнку уморительным, и, пока она смеялась, мать присоединилась, и они вдвоём, обнявшись, хохотали, будто выиграли в лотерею.

Когда смех утих, мать посмотрела ей прямо в глаза и спросила:

— Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

И она ответила — к полному восторгу матери:

— Сверху донизу.

Девушка почувствовала, как глаза наполняются слезами, и резко встала, начала расхаживать по истёртому ковру. Она сосредоточилась на том, что нужно сделать дальше, на своей уверенности, что это не только будет сделано, но и таким способом, который будет кричать, как безмолвный Христос на резном кресте.

Она возобновила напевание, пока детали начинали обретать форму.

3

«Ты положил мне крест поперёк сердца». Ирландское выражение, означающее сильный испуг.

В торговом центре на Эйр-сквер есть кафе открытого типа.

Эйр-сквер до сих пор в тисках масштабной реконструкции и, как и всё остальное, на два года отстаёт от графика. По пути в центр я остановился у места, где когда-то был Браунов дверной проём, который, как и статую Падрайга О’Конайра, убрали. Обещали восстановить — и в городе, наверное, три человека, которые в это верят. Когда-то на Эйр-сквер стоял памятник лорду Кланрикарду. Как метафора всей нашей истории, он был оплачен его арендаторами, и, нужно ли добавлять, против их воли. Отец рассказывал мне о диких торжествах в 1922 году, когда его снесли, и, хороший штрих, после того как его раздолбили в щепки, основание использовали для статуи О’Конайра.

Смотришь прямо вниз по скверу и видишь Грейт-Сазерн-отель, хотя что в нём такого «великого» — уму непостижимо. Он дорогой, но разве всё не дорогое? По данным недавнего опроса, дешевле жить в Нью-Йорке. В детстве, прямо на том месте, где я стоял, стояли две пушки, а весь парк был обнесён оградой. Их давно нет.

Как и ярмарок.

День ярмарки в Голуэе означал день ярмарки на Эйр-сквер. Начинали около четырёх утра. Брались за дело рано.

И брались.

Крупный рогатый скот, овец, свиней и лошадей выставляли на обозрение с разной степенью гордости и хитрости. Настоящими победителями были пабы, которые открывались, чтобы обслуживать толпу. И, само собой, пришёл банк — Банк Ирландии, у меня за спиной, теперь имеет огромное здание, заложенное, без сомнения, в те лучшие времена.