Июнь 1941 года (СИ) - Махров Алексей - Страница 3

Я кивнул. Язык все еще не слушался.

— Выполняй! — рявкнул командир и исчез за поворотом окопа.

Я встал. Нога ныла, но держала.

Бежать. Надо бежать.

Окоп снова петлял. Начали попадаться трупы. Они лежали вповалку. Молодые парни, поголовно одетые в старинные гимнастерки, со стальными шлемами на головах, сжимающие в руках винтовки Мосина. Почему–то с примкнутыми гранеными штыками. Окровавленные, бездыханные. Я машинально считал тела, но сбился на втором десятке. Начал просто перепрыгивать через них и двигаться дальше.

Я бежал, а в голове билась мысли. Где я? Что это за бой? Почему наши русские парни одеты в старинную форму, времен Великой Отечественной войны? Почему у них древние винтовки?

Наконец я добрался до фланговой стрелковой ячейки. Она оказалась довольно большой, с сектором обстрела на сто восемьдесят градусов. Широкая амбразура была прикрыта сверху бревном и замаскирована жердями и срезанными ветками.

Посередине, на чем–то вроде земляного «стола» возвышался ОН.

Пулемет «Максим». Дедушка. Легенда.

Огромный, с массивным ребристым кожухом ствола, и большим стальным щитком. На колесном станке. Толстый «хобот» смотрел в поле.

Рядом лежали два бойца. Первый уткнулся лицом в казенную часть ствольной коробки, на его затылке виднелось выходное отверстие пули. Второй привалился плечом к колесу, на спине расплывалось огромное кровавое пятно. Он сжимал в руках длинную холщовую ленту. Пустую. Патроны были рассыпаны вокруг. Блестящие, маслянистые. Тут же валялись раскрытые цинки. Видимо, смерть застала бойца в тот момент, когда он собирался набить ленту.

Я схватил наводчика за плечи и бережно оттащил в сторону. Потом осмотрел пулемет. Я не только видел такие, но даже несколько раз разбирал–собирал — нам в батальон привезли почти два десятка со складов резерва, выпущенных на Ковровском заводе в 1943 году. Их ставили на турели и использовали в качестве локального ПВО.

Рванул рукоятку зарядки. Она поддалась, но тяжело, туго. Однако механизм работал. Тогда я откинул крышку. Внутри было чисто, затвор поблескивал от масла. Вот только лента в лентоприемнике отсутствует. Я огляделся. Но ни одной снаряженной ленты не обнаружил. Неужели пулеметчики расстреляли весь боезапас? А, нет — вот, есть одна с патронами.

Я аккуратно, чтобы не допустить перекоса, вставил ленту в приемник. Опустил крышку. Еще раз рванул рукоятку. Дослал патрон.

Всё! «Максим» приведен в боевое положение.

Я взялся за удобные деревянные рукоятки гашетки, выглянул в смотровую щель.

И остолбенел.

В поле, метрах в пятидесяти от моей позиции, шла в атаку шеренга пехоты. Я наблюдал их немного сбоку — оказался точно у них на фланге.

Их было очень много — под сотню или даже больше. Я уже давно не видел, чтобы враг ходил в атаку такими густыми цепями. А эти шли в полный рост. Почти ровной линией, как на параде. На них были надеты серые мундиры, короткие сапоги и характерные «натовские» каски. В руках они держали винтовки «Маузер». А у некоторых я увидел пулеметы «МГ–34».

Наёмники? Они выглядели точь в точь, как немцы. Те самые, из фильмов про Великую Отечественную.

Я не колебался ни единой секунды — да похрен, кто это, немцы или папуасы — эти уроды шли по моей земле, шли убивать русских людей — большие пальцы с силой нажали на тугую гашетку.

Первая же длинная очередь уложила сразу десяток этих непонятных «немцев» — самое страшное для пехоты в чистом поле не артиллерия и не авиация, а кинжальный фланговый огонь станкового пулемета.

Я довернул ствол и дал вторую очередь. Вот чем хорош «Максим» — можно лупить длинными очередями, не заботясь о расплаве ствола. И отдача тяжелого станкового пулемета минимальна — веди себе стволом вдоль мелькающих фигурок, как в тире.

В молодости я занимался биатлоном и с тех пор отлично стрелял. Но сейчас мне было не нужно показывать чудеса призовой стрельбы — только крепче держать рукоятки и стараться ровно вести стволом. Всё остальное пулемет делал сам!

Пехотинцы, безжалостно расстреливаемые практически с пистолетной дистанции, метались и орали:

— In Deckung!!! Schießen von der Flanke! (В укрытие! Стреляют с фланга!)

Поздно. Я клал их десятками.

Щиток «Максима» пару раз звякнул и дернулся от ответного огня. Лента уходила в приемник, как живая змея. Ствол нагревался. Кожух зашипел от вскипающей воды. Еще несколько секунд и пулемет замолк — кончились патроны. Но дело уже было сделано — шеренга рассыпалась, атака захлебнулась. Уцелевшие залегли, пытались вжаться в землю, прятались за кочками, за телами убитых товарищей.

Пошарил по дну ячейки, но быстро убедился, что лента была последней. Выдохнул и вытер пот с лица дрожащей от отдачи рукой. Я сделал всё, что смог.

И тут раздался громкий крик.

— В атаку!

Я поднял голову.

Из окопов поднимались они. Парни в старинных гимнастерках. Со штыками наперевес. Молодые, злые, грязные. С горящими от ярости глазами. Они дружно заревели «Ура–а–а–а–а–а–а!» и бросились на врага. Командир с красными петлицами бежал впереди с пистолетом в руке.

Кровь ударила мне в голову. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок. Выскочил из ячейки и помчался вперед. Это был какой–то боевой психоз — я был частью этой атаки.

— Бей гадов! — вопил я.

Ноги сами несли меня к фигурам в сером. Они поднимались с земли. Кто–то из них стрелял. Пуля свистнула у щеки. Я не обращал внимания.

Вот он. Первый. Молодой парень. Черная челка выбились из–под каски. Глаза белые от страха. Он пытался перезарядить свой «Маузер». Затвор заклинило. Он дергал его, бил рукой.

Я выстрелил почти в упор. Пуля вошла ему в грудь. Он упал, не вскрикнув.

Второй. Здоровый. Широкий. Он не стал стрелять. Оскалился, как бешеный пес и попытался ударить меня винтовкой, как дубиной. Я ушел вправо и выстрелил в лицо. Вражина булькнул и завалился на бок.

Рукопашная.

Она кипела вокруг. Звон металла о металл. Хрипы. Мат. Стоны. Хруст костей. Я видел, как наш боец, совсем пацан, вогнал штык в живот немцу, но вытащить не успел. Его ударили прикладом по голове сзади. Он упал. На него наступили.

Я стрелял, пока барабан не опустел. Тогда я подобрал с травы оброненную кем–то пехотную лопатку.

Разогнуться я не успел — на меня налетели сбоку и сбили с ног. Я неловко упал навзничь, ударившись затылком о землю. Попытался подняться, но вражина напрыгнул сверху и практически уселся на грудь. Его руки сомкнулись на моем горле. Я чувствовал запах чужого пота и чеснока.

Он давил как–то очень умело, словно делал это не в первый раз. Пережимал сонную и яремную артерии. В глазах потемнело.

Из последних сил я махнул лопаткой. Она внезапно вошла во что–то мягкое, как будто была заточена до бритвенной остроты. Враг взвыл. Хватка ослабла. Я тут же врезал еще раз. Снизу вверх, целясь в шею. И попал.

Немец замер. Его глаза расширились. Он смотрел на меня. Потом его рот приоткрылся и оттуда вытекла струйка слюны с кровью. Он обмяк.

Я сбросил его. Поднялся. Поле боя было усеяно серыми и зелеными фигурами.

Крики и матерщина затихли. Немцев перебили.

Я стоял, шатаясь. И тут получил хлопок по плечу.

Я обернулся. Рядом, тяжело дыша, стоял тот самый мужик с красными петлицами и скалил зубы в жуткой улыбке.

— Отличная работа, красноармеец Сошников! — гаркнул он. — Здорово ты их положил! Я представлю тебя к награде!

Он хлопнул меня еще раз и пошел дальше, поднимая бойцов, командуя оказывать помощь раненым, собирать оружие и боеприпасы.

А я стоял столбом.

Красноармеец? Он назвал меня красноармейцем?

Теплый летний ветер рассеял дым.

Я медленно, очень медленно обвел взглядом поле боя.

Четыре танка горели у кромки траншей. А перед ними лежали трупы. Много трупов. Солдаты в серой форме. Я подошел к одному. Всмотрелся. Наклонился.

Форма. Добротная. Серая ткань. На воротнике темно–зеленые петлицы. Ремень с тяжелой пряжкой. На пряжке надпись: «Gott mit uns». С нами Бог.