Следы на воде (СИ) - Суржиков Роман Евгеньевич - Страница 71

Он стянул рубаху и показал спину. На ней были только старые шрамы от первой порки.

- Варум?! – процедил бригадир.

- А вот самое приятное, тебе точно понравится.

Рэд вытянул руки. На правой красовалась двуликая мирна, на левой только мускулы играли под гладкой смуглой кожей. Рабское клеймо не испоганило его тело.

- Ду бист штайн, - сказал Рэд. – Их бин каталиец.

Бригадира перекорежило. Кривясь лицом, цедя брань сквозь зубы, он попятился и вышел прочь. Убрался и Сиплый, и Рэд на всякий случай подпер дверь лопатой.

* * *

По ночам Рэд больше не пел романсов. Каждую ночь заливаться о любви – не по-мужски оно, перед Яккой и волками стыдно. Да и вообще, заливаться было трудно: для его хвори мороз – что красный плащ торреро для быка. При пении раскроешь рот широко, хватишь холодного воздуха – и легкие сразу начнет раздирать кашлем.

Рэд сообщил Якке:

- Я буду петь, если надо. Но тихо, без воплей. И не про любовь, а что захочу.

Когда Якка понял, то лишь пожал плечами. Пой про что хочешь, я все равно слов не понимаю. А воплей сам не терплю. Ты когда-нибудь слышал, Рэда, чтобы я вопил?

И каталиец стал за работой петь тихонько, себе под нос. Порою даже не петь, а рассказывать речитативом, нараспев всякие мифы да легенды. Этого добра Рэд имел в запасе полные трюмы.

Нижним пластом, еще с детства, лежали притчи о мирнах. Его матушка обожала рассказывать, как померла каждая из мирн, а потом возродилась и стала служить Древним, и попадала во всякие переделки, но всегда находила выход. Больше всего мать любила вот этот перепад: казалось бы, все пропало, как тут раз – и нашлось спасение. О какой бы мирне ни рассказывала мать – об Элиге или Алессине, Иоланте или Клариссе – всегда вворачивала такие слова: «Сердцем она горевала, а умом соображала: что же делать дальше? Думала-думала, и вот что выдумала…»

Вторым слоем в трюме памяти лежали легенды про моря и владык бездны. Ими кормил Рэда отец, а потом дядька, а потом – боцман на одной бригантине. Здесь была другая мораль. Человеческие правила – законы Первого Судьи – действуют только на суше, а морями ныне, как и встарь, правят Древние владыки. По-разному они издевались над людьми, посмевшими вторгнуться в их владения. Давили корабли щупальцами или проглатывали, будто виноградины. Уносили вдаль могучими течениями и разбивали о скалы безлюдных островов. Зашвыривали на небо взрывом подводного вулкана, или велели морю расступиться под килем, и корабль падал на самое дно… Во всех этих историях экипаж сталкивался с непобедимой силой или непознаваемой тайной. А главная интрига была в том, что же сделают люди пред лицом такой силы? Станут ли биться до последнего? (Что отнюдь не всегда умно). Струсят ли и убегут? (Но найдется ли путь для побега?) Применят ли хитрость или красноречие, задобрят или обманут Древнего?.. Эти истории всегда вели к тому, что мир – невероятно велик и разнообразен, и то, что в одной ситуации спасет тебя, в другой - погубит.

Ну, а третий слой легенд Рэд собирал уже собственными силами. Еще в юности полюбил он сказания про Лида Антеодора и стал запоминать их всюду, где бывал. А поскольку все пять земель Каталии считают себя родиной великого рыцаря, то и историй о нем есть великое множество: по меньшей мере, пять полных наборов, да еще куча мелких вариаций. Легенды про Антеодора соединяли оптимизм мирн с грозной наукой Древних. Идальго Лид был отважен, но не упрям, решителен, но не слеп. Бросался в бой, когда следовало, но умел и договориться, если дело решалось словами. Чтобы добиться цели, мог пустить в ход и хитрость, и лукавство, и даже соблазнение. А если ситуация становилась безнадежной, Лид запросто мог и отступить, чтобы спасти себя и своих воинов.

Антеодор восхищал Рэда не отвагой и не воинской силой, но – гибкостью. Рэд и сам был храбр и силен, а вот гибкости не имел. Когда его злили – свирепел и тупо кидался в бой. Рэд был быком, а Лид – снежным барсом.

…Про все это он и пел ночами в снежном лесу, с лопатой в руке. Радовался тому, сколько отличных историй знает. Вспоминал, как услышал каждую из них, вспоминал самых разных людей, с кем сводила судьба. Думал: дерьмово кончается жизнь, однако в ней были и яркие деньки. А грустил – о том, что никто его сейчас не слышит. Когда помрет, весь его ум и вся память канут в небытие. Прежде мечтал оставить знания сыну – да не сложилось, сына он так и не увидел. И жены нет, и родни, и редкие товарищи – за много тысяч миль отсюда. Здесь никто даже не поймет его речи! Но хочется, чертовски хочется, чтобы кто-нибудь услышал.

С каждой ночью Рэд все чаще вспоминал Грету.

Он понимал, что слово «прайса» значит: приз. Девушку дали ему в награду за то, что вырыл колодец и не перечил фишмайстеру. Проситься к ней сейчас не имело смысла – ясно ведь, еще не заслужил. Однако увидеться хотелось все сильнее.

Днем Рэда не стерегли. Свободно ходил по воду и на склад, и в лес за хворостом. Насколько он помнил, возле дома Греты тоже не стояло часовых. Так отчего бы не…

Однажды утром он лег пораньше, чтобы хорошенько выспаться. Проснулся задолго до заката, умыл лицо и шею, самодельным гребнем расчесал волосы и бороду, взял с собой кое-что – и пошел в гости. Дорогу он помнил хорошо: сначала до храмовой поляны, потом обойти церковь и нырнуть в лес, но левая тропка ведет к домику священника, а средняя – к реке, значит, к Грете – крайняя правая. По пути он встретил разных людей, в том числе сержанта охраны, но никто не удивился: раб идет сюда – значит, велено. Никто не предполагал в камнях способности действовать вопреки приказу.

И вот показался тот хутор. В прошлый раз Рэд этого не углядел, но нынче при свете дня понял: весь хутор населяли женщины! Лишь крайние два строения весьма напоминали казармы, и вокруг них прохаживались часовые. Остальные избы носили явные следы девичьей руки. Чистые оконные стекла, кружевные занавесочки, милые рисунки на дверях: тут цветок, там колокольчик, там туфелька. Кое-где сушилось на веревках, дубея от мороза, опрятное женское исподнее.

По памяти он нашел домик Греты. Для проверки обогнул и посмотрел: правильно, с тыльной стороны пристроена баня. Вернулся на крыльцо и постучал. Дверь украшала синяя ласточка…

- Ду бист зо фрю-у, - пропел голосок, и дверь распахнулась.

Теперь Рэд увидел не только грудь и косу. Грета была в передничке и в легком платье на голое тело, на щеках горел румянец, на ручках белела мука. Пахло от нее жаром печки и сдобным тестом с корицей… А с губ ее быстро сползла улыбка, и снова появилась проблеском, и снова пропала.

- Найн, ду хаст нихт…

- Позволь войти, - попросил Рэд.

Взяв ее за плечи, ввел в дом, запер дверь. Потом обнял и поцеловал в горячую щеку.

Грета высвободилась, отстранилась, скрестила руки перед грудью:

- Найн! Кайн прайс фюр дихь! Ихь хаб кайн бефель!

Рэд понял «кайн» и «прайс». Улыбнулся как можно добрее:

- Да сам знаю, что кайн прайса. Не заслужил еще, в новом колодце и двух ярдов не вырыл.

Она переспросила. Он тронул себя между ног, потом скрестил руки:

- Не бойся, я тебя не это… Ну, коль сама не захочешь… Я пришел поговорить. Хочу поболтать с тобой, ферштее?

Тут с кухни донесся не то треск, не то шипение. Грета ойкнула и помчалась туда, а Рэд – за нею. Ухватом, похожим на щупальца Ай-Хинара, девушка стала спасать пирог, а Рэд сказал понимающе:

- Ага, со мной тоже так бывает. Поставил горшок в печь и лег немножко вздремнуть. Спал, вроде бы, всего ничего, а проснулся – в горшке угольки. Мудреное это дело…

Грета обнюхала пирог, проткнула ножом корочку, потом поставила на скамью, накрыла крышкой и теплым полотенцем. Отряхнула руки, пинком ноги в башмаке закрыла дверцу печки – и села напротив Рэда.

Он положил на стол то, что принес.

- Милая, это тебе. Я сжарил рыбку! Ну, или засушил – как посмотреть. Но, по-моему, вышло вкусно.