Следы на воде (СИ) - Суржиков Роман Евгеньевич - Страница 42

- Любимая, я должен тебе сказать… амм… только умоляю, не расстраивайся…

Она тут же подобралась, ожесточилась лицом.

- Ты мне изменил?

- Что?.. Нет, конечно нет!

- Трусишь признаться?

- Амм… да не в этом дело!

- Ах, что-то еще?

- Да не “еще”, причем тут “еще”! Есть одна новость, не самая хорошая, но и не совсем плохая. Тут даже есть чему порадоваться. Словом… амм… я в отставке.

Мари не поняла:

- Тебя переводят на новое место?

- Я ушел со службы. Вернее, меня отставили.

Дитрих собрался с духом и рассказал обо всем, что случилось. То есть - почти обо всем. Как и на допросе, он скрыл маленькую долю правды.

Жена сухо спросила:

- Верно ли я поняла: тебя выгнали с позором?

- Ну, что ты говоришь, какой позор! Я совершил подвиг, спас батарею!

- Я не о том спросила! Тебя отставили без выходного пособия, верно?

- Да, но это на время следствия. Когда оно завершится, меня либо восстановят на службе, либо выделят пособие.

Либо расстреляют – имелся и такой вариант. Но об этом Дитрих промолчал.

- А когда окончится следствие – можешь сказать?

- Должно быть, скоро. Поймают тех камней, допросят, получат подтверждение всех моих слов.

- А их скоро поймают?

- Уже давно должны были! Слыханное ли дело – чтоб камни убежали насовсем!

- Должны были давно, но еще нет? Тогда, может, и вовсе не поймают?

- Да как это возможно!

- Проще простого! Они из Олландии двинули в Мергану! За месяц-то можно дойти пешком. А из Мерганы их уже не вернешь!

- Ну, вряд ли… Хотя, может и так…

- И что тогда? Так и останешься под подозрением? Следствие затянется на год?

Дитрих огрызнулся:

- Да откуда мне знать?! Я ж не коготь кайзера!

- Не знает он, видишь ли! А жить нам на что – знаешь?

- Придумаем что-нибудь…

- Что придумаем, скажи на милость?!

- Ну, сбережения…

- От силы до зимы. А дальше как?

- До зимы еще долго. Может, решится со службой.

- А может, и нет!

Он взял жену за руки.

- Послушай… Ну, послушай же. В этом есть и светлая сторона.

- О, неужели! Как любопытно!

- Все время, пока шли бои, меня терзала совесть. Мы перебили, искалечили множество людей, и не только военных. Плютву закидали бомбами, разнесли полгорода. Десять тысяч олландцев заклеймили в камни. Мне было стыдно участвовать в этом! Грязно, жестоко, грешно… Хорошо, что теперь я не обязан!

Мари даже не попыталась понять.

- Стыдно ему! Что твои жена и сын будут голодать – это не стыдно? Что померзнем зимой, что Хайнц помрет от простуды – не стыдно, да?!

- Уймись же! Никто не помрет, найдем средства!

- Что ты найдешь! Мне самой придется… И так уже привыкла, год без тебя, но хоть деньги шли… Теперь и их не будет…

Накрутив себя до предела, Мари разрыдалась. Дитрих попробовал обнять, жена вывернулась из рук и убежала в спальню. Скоро он услышал, как Мари плачет с Хайнцем в унисон.

Он проглотил комок в горле, хлебнул шнапса натощак. Затолкал в себя невкусный холодный ужин. Долго смотрел на дверь спальни, все надеясь, что жена выйдет с миром. Она так и не появилась. Поручик горько вздохнул и побрел во двор за Милошем.

В одном ему повезло в тот злосчастный день: на лестнице он встретил хозяйку дома. Без этой встречи он, пожалуй, взял бы денщика в ближайший кабак. Вместе напились бы до полной непристойности, и вернулись среди ночи, отвратные, как свиньи. Милош – еще и грязный: ему-то денег на баню не досталось. Увидев их, Мари закатила бы такой скандал, что прежний показался бы милой забавой.

Но на лестнице поручику попалась фрау Гизеке – белая ворона в стае квартирных хозяек. Фрау Гизеке была вдовой в третьем поколении: дочерью вдовы и внучкой вдовы. Свой славный род она вела от первых вдов, получивших дома из рук владычицы Августы. Родовая честь наполняла фрау Гизеке достоинством и не давала опускаться до любимого дела квартирных хозяек: ругани с постояльцами. Фрау Гизеке никогда не шпионила за жильцами, не грызла их по пустякам, вроде незапертой двери или следов на лестнице, и даже – подумать! - по праздникам прощала долги за чай.

Имелась у нее и другая светлая черта: фрау Гизеке была убеждена, что Мари фон Дорт скоро овдовеет. Хайнца она звала не иначе, как сироткой; частенько выручала Мари – то водой, то тканью на пеленки. А уж в Дитрихе фрау Гизеке вовсе не чаяла души – по-матерински, разумеется, ведь и возрастом годилась ему в матери.

Внезапно встретив его на площадке, фрау всхлипнула от счастья и стиснула Дитриха в объятиях.

- Славный мой, еще жив!.. Я уж и не чаяла! С весны не было писем…

Он попробовал вырваться – сказал, что во дворе ждет денщик. Двух минут не прошло, как Дитрих и Милош оказались в хозяйской гостиной, за столом, с чайником чаю и бутылкой шнапса. Фрау послала камней готовить ужин для гостей (мало ли, что ужинал! второй раз – не грех!), а сама села напротив и принялась расспрашивать. Дитрих, подавленный ссорой с Мари, больше помалкивал, зато Милош налегал и на шнапс, и на беседу.

- Пока живы, фрау Гизеке. Я аж диву даюсь! Знали б вы, какой был последний бой. Первая же пуля - хлоп командиру в лоб. Он упал, а герр поручик кричит: “Все слушай мою команду!” Я аж за голову схватился. Думаю: все, следующим герра Дитриха положат. Но нет, жив, командует, и как!.. Ядрами – бах! Картечью – шарах! Да так метко, что слов не подберешь описать!

- Ох-ох, - вздыхала фрау. - Сколько ж будет вдовушек-бедняжек… Хорошо, нашу Мари пока милует бог.

- Я вам скажу так: бог ей выделил знатный запас милости. Герра поручика-то отставили от службы. Теперь для фрау Мари нескоро выпадет шанс овдоветь.

- Как же – отставили?

- А за героизм! Слишком он блестяще проявился в том бою. Другие офицеры рядом с ним меркнут и от своей незначительности теряют охоту к службе. Чтобы весь полк не вводить в деморализацию, герра поручика попросили временно побыть в отставке.

- Временно… - вздохнула фрау. - Сколько ж того времени отпущено… Хоть насмотрюсь на вас, славные мои!

Она с упоением глядела, как гости жуют в четыре челюсти.

Потом Дитрих пожаловался, что Милоша некуда пристроить на ночлег: Мари не пустит его на порог из-за грязного состояния. Фрау Гизеке решила проблему сразу двумя способами: выделила Милошу ведро горячей воды, а также лавку в своей комнате для прислуги.

- Поживешь пока у меня, развлечешь моих камней военными рассказами. Пускай знают, как им повезло с мирной жизнью.

Милош ушел мыться. А Дитрих, совсем размякший от женской доброты, позволил себе пожаловаться:

- Видно, жена меня разлюбила. Встретила, как приблудную собаку…

Он рассказал все, как было. Фрау Гизеке посочувствовала:

- Не ценит Мари, что имеет. Молодая, глупая… Придет время – выплачет все глаза, да только будет поздно.

Дитрих сказал:

- Погибнуть, чтобы вернуть любовь жены… Оставлю это как крайнее средство. А нет ли для начала иного способа?

Хозяйка ответила с высоты житейской мудрости:

- Тут нужно суметь отличить. Если она просто злится, то со временем остынет. Отвыкла от тебя – ничего, привыкнет наново. А если именно разлюбила… Тут уж ничто не поможет, кроме чуда.

- Чуда?

- Сейчас, сейчас…

Она порылась в ворохе газет, отодвинутых на край стола, выудила “Светский вестник” и показала Дитриху статью. “Последним днем святого месяца баронесса Вальбрехт устроит ежегодную рыбалку в Прекрасном Колодце. Обещана волнительная и интригующая тема: сердечные болезни во всех смыслах. Как и всегда, в павильон баронессы приглашено избранное общество. Рыбалку проведет великий мастер, чье имя...”

Поручик только вздохнул:

- Где баронесса Вальбрехт, а где я. С ее обществом я никаким боком не соприкасаюсь.

- Это только так пишется, что приглашено избранное общество. А на самом деле, большинство приглашений продается. Каждый зарабатывает, как может, в том числе и баронесса. Платишь двести марок – получаешь билет.