Пара Нага (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 28

— Подготовь разведывательный отряд — наших самых опытных следопытов. В бой не вступать, только подтверждение местоположения. Мне нужны ежечасные отчеты о маршрутах перемещения сигнала.

— А когда ее обнаружат? — интересуется Серен, уже предвидя мой ответ, но требуя формального подтверждения.

— Я лично возглавлю группу захвата. — Холод в моем голосе был бы узнаваем любым нагом как самое опасное проявление ярости — не сиюминутный гнев из-за угрозы территории, а расчетливое терпение хищника, чей молодняк вырезали. — Однако мы будем действовать ювелирно. Никаких поспешных действий, которые могли бы подвергнуть Лиру опасности, несмотря на ее… — я обдумываю подходящий термин. Предательство кажется неверным словом — улики указывают скорее на принуждение, чем на выбор. — Несмотря на ее эвакуацию.

Серен уходит с инструкциями, оставляя меня одного в командном центре. С одиночеством приходит роскошь ослабить жесткий контроль, необходимый для лидерства. Мои кольца расслабляются, принимая более естественную конфигурацию, пока я получаю доступ к частным системам, подключенным к покоям, которые мы с Лирой делили.

Пространство остается в точности таким, каким она его оставила: исследовательские заметки открыты на ее специальном терминале, ее уникальный запах витает над спальной платформой, гибридные растения, которые мы выращивали вместе, процветают в атмосферных регуляторах, спроектированных ею. Осязаемое доказательство связи, которая вышла за рамки первоначального присвоения.

Я перемещаюсь по нашим закрытым базам данных, просматривая прогресс, которого мы достигли вместе. Формулы стабилизации гибридов, разработанные ею, превосходили все, что создали наши специалисты со времен Завоевания. Ее адаптация к биохимии нагов достигла беспрецедентного уровня. Что наиболее важно, наше потомство развилось дальше, чем при любом предыдущем спаривании человека и нага, а стабильная генетическая интеграция обещала жизнеспособность за пределами ранних стадий развития.

Все уничтожено. Знания утрачены, связь разорвана, возможность устранена.

Я сворачиваюсь в кольца — позу, которую сохранял с тех пор, как впервые заявил на нее права, когда каждую ночь обвивался вокруг ее спящего тела — собственнический жест, который перерос в нечто, приближающееся к тому, что люди назвали бы близостью. Пространство, где должна быть она, остается пустым, ядовитая связь между нами натянута до истончающихся нитей, которые скоро полностью порвутся без обновления.

Всплывает личное воспоминание — выражение лица Лиры, когда она впервые подтвердила беременность. Не просто смирение или научное любопытство, а искреннее изумление под ее показной отстраненностью. Тот момент, когда ее рука бессознательно метнулась защитить живот, когда поблизости неожиданно треснуло лабораторное оборудование. То, как ее тело естественно искало защитных объятий моих колец по мере развития беременности.

В уединении наших покоев я позволяю себе признание, которое ни один наг не озвучил бы в залах Совета: она стала большим, чем просто присвоенная собственность. Большим, чем ценный исследовательский актив. Тем, чему ни один язык не может дать точного определения.

Я просматриваю отчеты разведки, указывающие на передислокацию команды эвакуации в убежище Сопротивления в переходной зоне болот. Выбор местоположения демонстрирует тактическую осведомленность — сложная местность для сил нагов с природными особенностями, которые естественным образом нарушают наши возможности теплового отслеживания. Сопротивление считает себя вне пределов немедленного возмездия.

Они ошибаются.

Отдыхая в наших пустых покоях, окруженный свидетельствами присутствия Лиры и нашей совместной работы, я даю личную клятву, выходящую за рамки простого собственничества или территориального инстинкта. Она вернется — не просто как моя собственность, а с полным пониманием того, что на самом деле представляют собой ее «спасители». Связь между нами, хоть и натянутая до предела, будет восстановлена и укреплена через общее понимание.

А те, кто ответственен за смерти в яслях, предстанут перед правосудием, которое не имеет ничего общего с законами Завоевания, но всецело основано на самых древних кодексах всех хищных видов.

ОТКРОВЕНИЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Я просыпаюсь от резкого света люминесцентных ламп и едкого запаха медицинского учреждения, которое слишком старается быть стерильным. Свет режет глаза. Болит абсолютно всё.

Мир кажется неправильным — тусклым и приглушенным, словно кто-то выкрутил все мои чувства на самый минимум. После месяцев, в течение которых яд Неззара обострял мое восприятие, это внезапное возвращение к базовым человеческим возможностям сродни частичной слепоте и глухоте. Цвета, которые должны вибрировать, кажутся блеклыми. Запахи, которые должны нести сложную информацию, едва улавливаются.

— Она в сознании, — говорит кто-то. Знакомый голос. Рид.

Мой разум продирается сквозь туман смятения. Воспоминания возвращаются разбитыми осколками: капсула, ревущие сирены, Рид, появившийся в дверях лаборатории, эвакуация. А затем… ужасающие спазмы. Кровь.

Мои руки вскидываются к животу, обнаруживая лишь плоскость там, где всего несколько часов — или дней? — назад зарождалась жизнь. Физическое доказательство потери обрушивается на меня волной горя, от которого перехватывает горло.

— Спокойно, — Рид появляется рядом со мной с клинической отстраненностью. — Очищающие препараты подействовали быстрее, чем ожидалось. Нам пришлось провести экстренную процедуру, чтобы завершить прерывание.

Прерывание. Какое стерильное слово для того, что произошло. Я была беременна, а теперь — нет. Гибридного ребенка, который каким-то образом стал чем-то большим, чем просто нежелательным биологическим бременем, больше нет.

— Как долго я здесь? — Мой голос кажется незнакомым моим собственным ушам.

— Три дня, — Рид проверяет что-то на планшете. — Твои жизненные показатели стабилизируются, хотя ты будешь испытывать сильный синдром отмены, пока остатки биохимических веществ нагов покидают твой организм.

Словно по зову его слов, по телу прокатывается сильная дрожь, мышцы болезненно сокращаются, требуя того, что я больше не могу им дать. Кожа кажется одновременно слишком натянутой и местами онемевшей. На лбу выступает холодная испарина, а по спине бегут мурашки.

— Мне нужен… — слова застревают в горле. То, что мне нужно — это яд. Мое тело кричит о нем с зависимостью, более глубокой, чем любая изученная мною химическая привязанность.

Рид достает шприц, наполненный янтарной жидкостью.

— Это поможет справиться с симптомами. Мы не можем устранить их полностью, но это должно притупить самое худшее, пока твоя система не очистится от последнего влияния нагов.

Инъекция обжигает вены, ничем не напоминая эйфорический прилив от яда Неззара. Она смягчает самую сильную дрожь, но оставляет после себя глухую ноющую боль — стойкую пустоту, охватывающую нечто большее, чем просто физическую ломку.

— Где мы? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается способность связно мыслить.

— В безопасном месте, — отвечает Рид со сводящей с ума расплывчатостью. — А пока отдыхай. Поговорим подробнее, когда ты окрепнешь.

Отдых оказывается невозможным, когда твое тело борется само с собой, когда половина твоих клеток, кажется, оплакивает связь, которая, по их мнению, все еще должна существовать, в то время как другие изо всех сил пытаются функционировать без руководства чужеродной биохимии.

Следующие несколько дней проходят как в тумане: боль, лекарства и постепенно возвращающаяся ясность рассудка. Рид регулярно появляется с инъекциями, которые едва справляются с худшими симптомами, каждый раз уверяя меня, что они исчезнут, когда моя система «нормализуется». Его выбор слов не ускользает от меня — как будто моя адаптация к яду Неззара была аномалией, а не экстраординарной эволюционной реакцией.