Бастард Александра 3 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 26

— В седло! — Кричу во весь голос и, не оборачиваясь, бросаюсь к оседланному Аттиле. Тот уже зло храпит, словно бы мое возбуждение передается ему по невидимым проводам.

— За мнооой! — Не оборачиваясь назад, бросаю Аттилу в галоп, и стук собственного сердца смешивается с грохотом копыт.

Не слышу и не вижу, скачут ли за мной мои бойцы, а все мое внимание нацелено на ворота. Там уже началась настоящая свалка. Арба расклинилась в проеме, а бегущая отовсюду стража нацелилась вытолкать ее наружу.

Удержаться ли двое против целой толпы за те тридцать секунд, что Аттила преодолеет расстояние до ворот? Такой вопрос я задавал себе, разрабатывая этот план. Он был ключевой, ведь если нет, то и затевать ничего не стоило. Полминуты — вроде бы ничтожно мало, но в условиях боя целая жизнь. Двое против десятка, короткие мечи против длинных копий! Нет, сказал я себе, какими бы хорошими бойцами ни были Кушан и Шухрам, не продержатся и десяти секунд. Вот тогда-то я и подумал о своем новом оружии!

Катапульты я с собой, конечно, не тащил. Их маневренность и подвижность были революционны лишь в аспекте этого времени, а на деле для быстрого конного рейда они не годились. Зная это, я приказал взять с собой только пустые керамические шары и сосуды с бензином. Гужевая лошадь — это даже не телега, потому взяли немного, всего пару десятков малых, примерно полулитровых, шаров и бензина в двукратном объеме.

В ночь перед штурмом десять из них залили горючкой, установили запал и сложили в два больших горшка, а в еще один наложили горящих углей, дабы не терять время на получение огня.

И вот сейчас, пригнувшись к лошадиной гриве, я несусь к распахнутым воротам и вижу, как Кушан, размахнувшись, бросил шар в набегающую толпу. В темноте арочного проема жахнула вспышка, и полыхнуло яркое пламя. Дикие вопли разорвали воздух, но второй шар Кушан уже бросить не смог. Две стрелы одновременно воткнулись ему в грудь, заставив согнуться от боли.

Черный дым застилает проем ворот, и я уже не вижу, что там происходит. Копыта гулко стучат по плитам мостовой, и я несусь в полную неизвестность. Еще несколько мгновений, и Аттила влетает в серый вонючий туман. По ушам бьет эхо низкого свода, а вырвавшееся из мрака копье пролетает буквально в ладони от моего лица.

Уже в следующий миг черная вонь сменяется серой, и становится чуть виднее. Вокруг меня толчея: кто-то из стражи еще пытается прорваться к арбе, а кто-то уже нацелился на меня. То, что враг не выстроил плотный фронт и не ощетинился копьями, — просто подарок судьбы, и я пользуюсь им на полную.

Аттила сшибает грудью чернявого мужика с копьем и врывается вовнутрь толпы. Слева, справа, кругом рев и оскаленные рожи защитников города. Шарашу махайрой по головам, как дровосек, даже не думая о защите.

Удар! Пробитый шлем справа залился кровью, а я уже луплю налево. Хрясь, хрясь! Всаживаю клинок в щит, не давая его владельцу высунуться и ткнуть меня копьем. Проклятый щит держит удар, но Аттила помогает. Конская грудь сшибает противника на землю, и мы рвемся дальше.

Впереди — открытая площадь, дым и огонь уже позади, а впереди — цепь лучников.

— Аааааа! — Разинув рот, лечу прямо на них, но уже беззвучно тренькнули тетивы луков, и смерть понеслась мне навстречу.

Две — в щит, еще одна порвала кожу на конском боку, но Аттила в такой ярости, что, как берсерк, не чувствует боли. Еще одна волна смертоносных стрел, но меня уже прикрывают щиты Клита и Зенона. Больше времени у лучников нет, и мы в три меча врубаемся в их цепь. Это уже не бой, а избиение. Без копий и щитов они беззащитны перед нами, и каждый удар уносит чью-то жизнь.

Из клубов черного дыма на площадь вырывается все больше и больше моих всадников; они вылетают, словно демоны из преисподней, и это наводит ужас на защитников города. Они пытаются отойти и занять оборону на узких улочках, но тщетно. У них нет тяжелой пехоты, а горожане без шлемов и панцирей — легкая добыча для моей конницы.

Еще несколько секунд боя, и сопротивление окончательно сломлено. Противник уже бежит, не оглядываясь, а мои всадники рассыпаются по улицам в погоне за ним.

Остро пахнет гарью, а над еще недавно безмятежным городом стелется дым пожарища. Амисос горит, и с его улиц доносятся отчаянные крики жертв и яростный рев победителей. Город отдан войску на разграбление. Поэтому никто не тушит пожары и не останавливает резню.

Я не зверь, и все это не доставляет мне удовольствия, но время от времени тысячам профессиональных убийц, что называются моим войском, нужно давать возможность выпустить пар, иначе прирученный зверь может броситься на хозяина.

Это одна из причин, но не главная. Основная цель — в показательном терроре. Безжалостное уничтожение Амисоса должно показать жителям Гангры и всем другим непокорным народам, что, выступая против меня, они играют с очень опасным огнем. Этим чудовищным актом насилия я говорю каждому, кто поднял против меня оружие: пощады не будет! Трижды подумай, прежде чем идти против меня, иначе с тобой будет то же, что случилось с жителями Амисоса.

В первую очередь я надеюсь остудить воинственный пыл царя Дейотара и заставить его подчиниться. Если это случится, то сегодняшняя жертва будет не напрасной и спасет куда большее количество жизней.

Отдав город на два дня во власть разбушевавшейся армии, сам я покинул его пределы и приказал поставить мой шатер в шестистах шагах от городской стены, дабы не слышать и не видеть всего того, что творится в городе. Эти дни я провел рядом с Аттилой, залечивая его раны, а три сотни моей личной охраны на это время осуществляли дозор ближайшего пространства, дабы послабление войску не обернулось трагедией.

Сегодня уже второй день грабежа, и от города остались лишь почерневшие развалины. Всех оставшихся в живых жителей мои воины выгоняют из горящих кварталов и распределяют по загонам, как скотину. Я в это тоже не вмешиваюсь. Как бы ужасно это ни выглядело, но таковы правила игры. По всем законам этого века, там в загонах уже не люди — там товар! В эти жестокие времена раб не считается человеком, он приравнивается к домашней скотине, а порой отношение к животным намного мягче, чем к рабам.

Раз я отдал город войску, то и всё, что они в нём возьмут, включая жителей, принадлежит им. Рабов продадут, добычу поделят… Хотел сказать — поровну, но нет! Поделят согласно установленным паям. Один — простому воину, два — десятнику, три — сотнику, но сначала отдадут пятую часть всего царю. Поскольку я отказался от своей доли в пользу войска, то моя щедрость прибавит мне славы и уважения.

Правда, отказался я не полностью. Девятерых пленников я приказал привести ко мне. Все они сейчас стоят передо мной: еще вчера — лучшие люди города Амисос, а сегодня — просто рабы. Таковы превратности судьбы этого века! Каждый из ныне живущих, независимо от статуса и богатства, может в любой момент потерять всё и превратиться в пустое место, в раба.

Человеку двадцать первого века даже представить себе такое невозможно. Кажется, ну кто будет думать о будущем, рожать детей, что-то копить, строить, зная, что завтра, а, может, уже сегодня все может рухнуть⁈ Ты не потеряешь вклад в банке, тебя не уволят с работы, ты просто перестанешь быть человеком и превратишься в бессловесный товар. Жутковато, правда⁈

Со своего походного кресла я смотрю на людей, стоящих передо мной на коленях. Синяки и ссадины на грязных телах. У трех женщин еще висят на плечах остатки рваных хитонов, а остальные шестеро мужчин вообще голые. Знаю, их раздели не по злобе, просто, как я уже говорил, любая тряпка в этом мире имеет ценность, даже рваная и грязная.

Вид этих людей вызывает жалость, ведь я не чудовище, а принес разорение и гибель целому городу. Это нелегко принять, но я уже давно и четко осознал: стоит позволить состраданию и жалости взять верх, как дальнейшее пребывание на троне станет невозможным.

«Если целесообразность в твоей душе не может справиться с жалостью, — сказал я когда-то сам себе, — то снимай с головы эту чертову корону и не мучайся. Не строй дурацких грандиозных планов, а сразу уходи в пустыню, подальше от дерьмового человеческого мира. Живи там отшельником и в голодных обмороках общайся с богами. Только так ты избавишься от жестокости этого мира и от своей беспомощности хоть что-нибудь изменить. А ежели у тебя еще хватает духу бороться, ежели ты еще собираешься строить Великое царство, то тебе надо вырвать из себя все принципы, на которых тебя воспитывали родители и школа, вырвать само понятие гуманизма, ценности человеческой жизни и оставить в сердце лишь голую и бездушную целесообразность. Прими и пойми этот мир таким, каков он есть, прежде чем браться за его перестройку! Ибо царство земное стоит на крови и страданиях людских!»