Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 7

– Врёшь, не уйдёшь!

Воевода завизжал, как хряк под ножом, схватился за борт, пытаясь перевернуть лодку. Микулка бросил весло, схватил тунгусскую пальму и стал колоть воеводу прямо в воде, вскрикивая: «За кабалы! За правёж!» Вопль захлебнулся, забулькал водой и кровью, тело за бортом ослабло, Федот плюнул на плешь, притопил голову, и, убедившись, что воевода мёртв, отдал его течению Лены.

В это время на дощанике шел бой. Боевого холопа убили одним из первых. Обласканные воеводой промышленные и торговые, шедшие на Илим, понимали, что будут дочиста ограблены, и оказали сопротивление. Безоружные подьячие, жена Обухова, пасынок и племянник заперлись в казенке при илимской казне. Дверь в неё бунтовщики выломали, подьячие сдались на их милость. Племянник и пасынок были жестоко избиты. Каждый удар и пинок сопровождался напоминанием о прошлых обидах, а они наделали их много здешним пашенным и служилым. Толстая воеводская вдова, сидя на сундуке, орала, как корова, окружённая волками. С неё содрали горностаевую шубу, сбросили с сундука, раскрыли его и ахнули, вынув тридцать сороков воеводских соболей и триста рублей денег. Иной раз со всего Илимского воеводства в Москву отправляли меньше.

Федька Евсеев ворвался в казённик одним из последних, подскочил к воеводскому пасынку, желая припомнить обобранных соболей, уже замахнулся на окровавленного, корчившегося, вопящего от боли и побрезговал ударить, только плюнул обоим в разбитые морды.

Переранены были около десятка служилых и промышленных. Бунтари с бою отбили илимское знамя государя, взяли на саблю дощаник со всем добром, освободили из колодок илимского целовальника, зятя Никифора Черниговского, Петрушку Осколкова, и Савку Иванова, обвинённого в убийстве. Затем, успокоившись и засовестившись пролитой кровью, стали разбираться со сдавшимися на их милость, при этом называли атаманом Мишку Сапожника и говорили, что идут в Даурию Олёкмой через Тугирский волок.

Против государя они не бунтовали, поэтому обещали отпустить подьячих, целовальника Митьку Семёнова, городничего Саву Брагу с товарищами и при многих свидетелях передали им казённых ясачных соболей, денежный, таможенный и пятинный сбор, печать, уложенную книгу съезжей избы и всякие приказные дела. Из бывших на дощанике людей к ним доброй волей пристали три служилых поляка, дожидавшихся обмена пленными, Иван Сташкеев, Григорий Кулаковский и воеводский повар Станистав Каурко.

На рассвете бунтовщики развернули дощаник и пошли вниз по Лене, к заимке Фёдора Евсеева. Тот быстро собрал зимние вещи свои и жены, оставшихся на Киренге, ничуть не сомневаясь, что урождённая кочевница с радостью бросит опостылевшее ей место. Жениху младшей дочери сказал, что невеста уже приодета к свадьбе и скоро вернётся. Ему было на кого оставить налаженное хозяйство.

– Работайте – и прокормитесь! – бросил напоследок и вскочил на борт отчаливающего дощаника.

Следующая остановка была у Поворотной заимки Оськи Подкаменного, свата Никифора Черниговского и тестя его сына Федьки. В бараньей шапке, в льняной рубахе и просторных кожаных штанах, заправленных в чирки, Оська расторопно спрыгнул на берег, окликнул жену Зинаиду с сыном Ивашкой:

– Собрались? Уходим!

Жена с насупленным лицом вышла вперед, прикрыв собой сына, и заявила, поджав губы:

– Мы остаёмся!

Спорить с ней Оське было некогда:

– Дура старая! – беззлобно выругался. – Мы невзначай воеводу убили. Нам теперь или плаха, или Дауры!

– Вот и беги! Как-нибудь прокормимся с пашни! – Зинаида указала глазами на узлы с зимней одеждой, приготовленные для мужа.

Он отмахнулся:

– Устроюсь, приеду или пришлю за вами! – Забросил узлы на дощаник, вскарабкался на борт и стал отталкиваться шестом от берега.

Во время этой недолгой стоянки Гришка, молодой сын ссыльного запорожца Петра Аксамитова, приставший к заговорщикам без благословения отца, заглянул в воеводскую каюту. Вдова Ульяна горой лежала на досках в исподней рубахе, устав проклинать воров и убийц, громко стонала. На её широком лице смешно двигались бородавки с волосками. Но не они заинтересовали Гришку. Её побитый сын лежал рядом на животе в рубахе и камчатых портках, а на ногах были красные сапоги с высокими каблуками, с загнутыми носками. Пограбить обуховскую семью пограбили, а сапоги с воеводского пасынка не сняли. Гришка скинул свои растоптанные чуни, сдернул сапоги с побитого, они пришлись ему в пору. Восчувствовав себя писаным красавцем, он выскочил на верхнюю палубу, стал искать, что бы ещё прихватить, и нашёл на корме женщину, клубком свернувшуюся под парусом. Открытая, она боязливо ойкнула. Гришка сел рядом, спросил:

– Ты-то чего прячешься? Тебя никто не пограбит.

Да и грабить с неё было нечего: под сарафаном белая рубаха, поверх душегрея, на ногах обшитые бисером летние чирки, голова повязана лёгким платком, так, что видны только глаза.

– Укрой! – попросила женщина и опасливо огляделась. – От мужа прячусь, не от вас.

Гришка, любуясь своими сапогами, прикрыл её парусом, тихо спросил:

– Чья ты?

Женщина по имени Настя была венчанной женой воеводского ключника, бежавшего с дощаника вместе с дворовыми.

– Так его здесь нет, – успокоил её Гришка.

Она осторожно села, укрыв ноги парусом, всхлипнула:

– Слышала, в Дауры бежите. Возьмите с собой… Будь что будет, а хуже не будет! Лишь бы подальше от мужа.

– Иди за меня! – предложил Гришка, шевеля ногами и любуясь обновкой. – Возьму с собой. А что? Я в самой силе, а невесты нет.

Настя смахнула навернувшиеся было слёзы, тихонько хохотнула, лёгким движением пальцев распустила платок, обнажив лицо.

– Я же старуха! Чуть не вдвое старше тебя. К тому же бездетная.

– Ничего не старуха! – всматриваясь в её лицо, неуверенно пробормотал Гришка. – Прокормлю как-нибудь. В Даурах разбогатеем.

Дощаник подошёл к хабаровской деревне. Какая-никакая, но была у бунтарей надежда раздобыть здесь ружья, порох, свинец, сабли. Всего этого у Хабарова было в избытке, но пограбить его людей было невозможно. Половники-половинщики, его дворовые люди, были сплошь из полка Онуфрия Степанова и могли дать такой отпор, против которого бунтарям не устоять. Пашенный приказчик Киренской волости, сын боярский Ерофей Хабаров, владел деревней, несколькими заимками с пашнями, двумя мельницами. Много лет он всеми силами пытался отпереться от долгов за Амурские походы, которые хитроумно вымучил с него прежний воевода Фаренсбах-Фаренцбеков, и это ему как-то удавалось. Отозванный к якутскому воеводе, князю Кутузову-Голенищеву, Хабаров продолжал с Чечуйского волока Якутского присуда управлять здешним хозяйством, сыновьями, дочкой, внуком и половниками-арендаторами.

Мишка Сапожник велел приткнуться к берегу против Бойдоновской заимки. С лицом, выдубленным ветрами и солнцем, изборождённым редкими, но глубокими морщинами, Семён Бойдон неспешно вышел к причалившему дощанику, молча уставился на беглецов льдинками глаз из-под суконной шапки, надвинутой на выгоревшие брови.

Хабаровский половинщик Семейка Фёдоров Бойдон ходил на Амур с Хабаровым в его первом походе. После ареста Ерофея служил на Амуре под началом Онуфрия Степанова, участвовал в обороне Комарского острога. До этого он был одним из первых промышленных на Лене, промышлял соболя, строил Верхоленский острог, сидел в нём с тунгусами в осаде от ангинских бурят, прижил там от крещёной бурятки двух сыновей, ходил на Байкал с Курбатом Ивановым. Едва услышал, что Хабаров на устье Куты собирает вольный полк для похода на Амур, бросил жену, сыновей, как это было в обычае у сибиряков, ушёл за волей и богатством. Возвращался он после разгрома войска Онуфрия Степанова вместе с казачьим головой Петром Бекетовым, служившим там же рядовым казаком, оба были вызваны в Тобольск для сыска по жалобам на Ерофея Хабарова. В Енисейском остроге Бойдон встретил своего сына Ивашку, служившего там толмачом, искренне удивился, что тот так быстро вырос. Морща лоб и дёргая себя за бороду во время встречи, всё пытался посчитать, сколько же лет они не виделись. Узнав, что у сына уже есть свой сын, вдруг почувствовал себя старым, с большим запозданием захотел покоя и семьи.