Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 2

Степенный, как крестьянин, медленно, но верно соображавший Федька был светло-рус, широкоплеч, коротко стриг бороду и былые запорожские усы. К этому времени он выдал замуж двух старших дочерей за гулящих людей, бывших у него в работниках, готовился выдать и младшую, которая при подростковом ещё теле уже вышла в невесты по возрасту. Федька дочку с замужеством не неволил, сама согласилась на уговоры жениха, а тот был толковым, спокойным и работящим, на такого можно было с уверенностью положиться.

В Поворотной деревне, в гостях у соседа Оськи Подкаменного, Федька похвастал:

– Вот и отмучился! Выдаю замуж младшую, передаю на трёх мужиков государево тягло – и свободен, как ветер. А то, было дело, беглые казаки лаяли и срамословили, что променял волю на бабу, да ещё нерусскую.

– То меня не лаяли, – насторожился хозяин. Хоть и были они с Федькой сосланы на пашню в одно время, но Оська до сих пор брил голову и щёки, оставляя узкий клок казацкого чуба и длинные запорожские усы. – Грозили остричь наголо, забрали пищаль и топор, – добавил, пристально глядя на соседа.

– Я топор с котлом загодя спрятал, а телка забили. – Посмеиваясь, Федька вспомнил о проходивших на Амур вольных ватагах. – Сильно хотелось уйти с ними, а дочек бросить не смог, без меня они бы тогда не выжили. Эта бы не пропала, – кивнул на жену.

Она не была красавицей, даже по тунгусским понятиям. Голова небрежно повязана платком, из-под него по ключицам свисали две тонкие чёрные косицы, поневу надела поверх штанов, только сходя со струга, и путалась в ней. Мужа Евсеевиха не слышала, вынюхивая вдавленным носом бражный дух в чужом доме. Жена хозяина Зинаида, такая же крепко сбитая, как муж, с хмурым лицом выставляла на стол хлеб и молоко. Их сын Ивашка, годом старше Марийки, оценивающе разглядывал соседскую невесту.

– Воля-воля! – глубоко вздохнул Оська, задёргал длинными усами, свисавшими ниже подбородка, и заводил по сторонам глазами, чем сразу насторожил Марийку, Федькину дочку. – А пойдём-ка во двор, что-то покажу.

Мужчины поднялись из-за стола. Оськина жена и сын, входивший в служилый возраст, остались с гостьями. Федька мимоходом взглянул на дочку. Её чёрные приуженные глаза с пухлыми веками стали круглыми, как срезы ружейных стволов. «Что-то учуяла?!» – подумал отец и усмехнулся, зная, что это значит. Из всех дочек младшая казалась ему самой красивой, и привязан он был к ней больше других. А глаза её кого пугали, кого смешили, по-тунгусски узкие, широко расставленные, вразлёт, как крылья птицы в полёте, временами они могли становиться круглыми и выпуклыми.

Мужчины вышли во двор, и Федька был посвящён в тайну, что ленские ссыльные и казаки готовятся к побегу в Дауры и он, Осип, в том заговоре участник. От слов товарища на Федьку так пахнуло забытой запорожской волей, что затрепетала кровь в груди. Как у всех ссыльных, у него были причины ненавидеть здешнюю жизнь и власть, особенно илимского воеводу, его племянника и пасынка, которым не мог простить вымогательств.

– То, что беглые казаки пограбили, зла не держу, а воеводских гадёнышей, племянника с пасынком, простить не смогу. Вот бы кого поставил на четвереньки да воздал батогами… – Мстительно скривив губы в стриженой бороде, он пояснил: – Прошлую зиму жена добыла двух соболей, мездрила шкуры, а эти … зашли требовать лошадей на прогон и походя, с усмешками соболей забрали. Ещё и пригрозили, если не подарю их в поклон и почесть, найдут причину взять с меня больше.

– Бежишь с нами? – в упор спросил Оська.

– А то как же?! Приодену дочку к свадьбе – и прощай, Лена.

– Вот и воздашь за обиды, – озираясь, приглушённо сообщил Оська о главном. – Сразу после ярмарки пограбим воеводу и уйдём.

На сибирской реке Лене конца света не ждали, но и здесь недовольство властью было на пределе терпения народа. Довольными ею сибиряки никогда не были, но, с тех пор как Илимский острог выделился в самостоятельное воеводство, каждый новый царский воевода был хуже предыдущего, а Лаврентий Обухов в своей гордыне, корысти и подлости превосходил всех прежних.

Летом 1665 года на погосте между Леной и Киренгой проходила обычная ярмарка, собиравшая торговых людей из сибирских острогов и даже с Руси. Из тайги выходили с мехами русские промышленные и ясачные тунгусы, из окрестных заимок прибывали пашенные крестьяне: одни, чтобы продать и купить товары, другие – повеселиться. Русские люди отгуляли Купалу, отплескались в холодной ещё воде реки, отпарились в банях. Лето пошло на жару, солнце – на зиму.

С торговыми людьми на их стругах на Никольский погост прибыла дочь здешнего приказчика Никифора Черниговского и сразу бросилась к отцу с жалобами, что её мужа, илимского целовальника Петра Осколкова, тамошний воевода велел схватить и заковать. Грех за целовальником был – в нужное время у него не оказалось казённых сорока рублей. Для казака или пашенного такие деньги были немалыми, но для торгового человека с оборотами товаров в сотни и тысячи рублей – сущий пустяк. За Петра тут же поручились знакомые посадские люди, но это не помогло ему спастись от правежа.

Пётр Осколков с братом скупал соболей сотнями на Индигирке и Колыме, затем продавал в Енисейском остроге и Тобольском городе. Сам уже в матёром возрасте, с первым инеем на скулах, проходя мимо Никольского погоста, он высмотрел молоденькую дочь здешнего казачьего пятидесятника, высватал её и увёз в Илимский посад, где у него был свой дом. Никифору зять не понравился с первого взгляда: торговая хитринка в плутоватых глазах, подозревавших всех в корысти и подлости, блуждавшая ухмылка в бороде. Впрочем, с купцами отношения у приказчика складывались трудно из-за должности, поскольку приходилось брать с них разные налоги. Дочь свою он не неволил, прельщённая подарками и обещаниями, она сама захотела идти замуж за небедного торгового человека и теперь искренне не понимала, за что её муж попал в воеводскую опалу. Никифора же будто ледяной водой окатили, он понял больше услышанного.

Перед началом покосов на громоздком дощанике с устья Куты сплыл на Киренгу илимский воевода Лаврентий Авдеевич Обухов с женой Ульяной, с её сыном и своим племянником, с подьячими, дворовыми и служилыми людьми. Он приезжал сюда почти каждый год или посылал вместо себя племянника с пасынком для разбора судебных дел по сыску государева десятинного хлеба и пашенных крестьян, недовольных земельными наделами, для судов, проверок служб приказчиков и хлебных целовальников. Всякий приезд воеводы или его родственников, требовавших от пашенных и служилых людей прогонов, кормов и подарков, вызывал глубокую озлобленность ленских жителей.

На этот раз воевода первым делом навестил строившийся Троицкий монастырь, старцев-строителей Ермогена и Варлаама. Еще не получив благословения на строительство от преосвященного тобольского архиепископа, Обухов своей властью отвел будущему монастырю земли возле Киренского погоста вверх по Киренге от креста, поставленного Ерофеем Хабаровым, до Мельничного притока, где стояла хабаровская мельница. А чтобы братии было чем кормиться, воевода безданно и безоборочно приписал им заимку бывшего киренского приказчика Василия Скоблевского с её арендаторами-половниками, со всеми сенными и рыбными угодьями.

Ко времени приезда воеводы на ярмарку чёрный поп Ермоген со старцем Варлаамом и братией срубили часовню и кельи, прибрали разных чинов старых людей, которые клали обещания постричься в иноческий чин и по мере сил помогали строить Троицкий монастырь. Все они ждали благословения, присылки антиминсов от тобольского архиепископа, и встретили своего благодетеля-воеводу с большими почестями. В голубом польском жупане, по-польски стриженный в кружок, с гладко выбритым лицом, покрытый шапкой из чёрных соболей, со шпагой на боку Лаврентий Обухов по-хозяйски осматривал строения и всем своим видом показывал, что вполне доволен работой братии: его выбритые щёки сыто подрагивали, на полных губах блуждала самодовольная ухмылка.