Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 17

Кондрашка Суханов с сыновьями днём пел и плясал вместе со всеми, а за полночь, посчитав, что праздник уже закончился и работать уже не грех, мездрил летнюю лосиную шкуру, дубил её на дыму костра, прикидывая, как лучше раскроить на ичиги.

К счастью беглецов, на другой день опять задул ветер с Лены, они подняли парус на дощанике. Небесная сила повлекла судно с людьми против течения реки. Струги выгребали за ним вёслами и проталкивались шестами вблизи берега. Вспоминая праздник и нынешнее утро, беглецы рассуждали между собой, что все приметы к добру. Течение реки было здесь слабым. Её поворот оказался излучиной, и вскоре русло повернуло в обратную сторону. Выше впадения в Олёкму Чары, её левобережного полноводного притока, река стала заметно уже и мельче, но всё так же неспешно текла между пологих гор. И гнус здесь не донимал, как на Лене. Но ветер уже не был попутным. Пришлось беглецам высадиться на берег, разобрать бечевы и тянуть судно своей силой.

Тихим и тёплым августовским вечером, после благодарственных молитв за прожитый день, беглецы устроили ночлег на берегу, у кромки соснового бора с густым подлеском из кустарника и трав. На рассвете они поднялись, развели костры, после благодарственных молитв за спокойную ночь подкрепились едой и питьём, разобрали бечёвы и потянули суда дальше. На борту дощаника остались пятеро мужчин с шестами и чёрный поп Ермоген для молитв, остальные шли в бечеве. Под ногами бурлаков была прорубленная и проторённая сотнями ног тропа, чистая и нахоженная. После недолгого молчания и кряхтения кто-нибудь начинал распев очередной молитвы, другие подхватывали её вполголоса, ощущая вокруг себя защиту высших сил. И только поляки угрюмо и молча тянули постромки, смахивая пот с лиц, отмахиваясь от комаров и осенних клещевых мушек.

Женщины и дети шли пешком следом за судном. Мельник с Мельничихой и Федька Москва тянули свои сцепленные струги сами. Мельничонок Васятка с сестрой, напрягаясь, отталкивали их шестами от берега и мелей. Мельничиха бросала на мужа сочувствующие взгляды, пыталась ободрить его, но тот шёл с отрешённым лицом, мысленно вспоминая и вспоминая подробности нечаянного убийства. Никифор, стоявший на шесте дощаника, то и дело оборачивался в их сторону, любовался Анной и удивлялся, отчего прежде она казалась ему некрасивой. Его жена Аноска делила с ним все невзгоды и трудности сибирской жизни, но всегда с покорным, страдальческим, умученным лицом. Рыжий Федька Москва то подпевал вместе со всеми, то о чём-нибудь лопотал, всем телом налегая на бечеву, своей болтовнёй он сбивал Ивашку Мельника с его печальных мыслей.

– Купаниям и мытью конец! – одышливо бормотал на ходу. – Люди говорят, как Илья в воду поссыт – не лезь. И судороги могут быть, и всякие водяные гады плавают уже без страха. А как не лезть? Здесь ещё цветочки. И по пояс и по грудь ещё будем окунаться.

Тысячами ног по берегам Олёкмы был нахожен тракт с полуразрушенными зимовьями, балаганами, со сложенными очагами и каменками для выпечки хлеба. После слухов о промыслах удачливой ватаги Пантелея Пенды и открытом ей пути к сибирской реке Элеоноуне в разное время на Лену выбирались и расходились по её притокам сотни промышленных и торговых людей. На одном месте соболя быстро выбивали, шли дальше, разыскивая места богатые непуганым зверем, строили охотничьи зимовья, добычливые ухожья держали в тайне от всех, идущих следом. За редким исключением ватаги мирно уживались с таёжными кочевниками, приторговывая железом и даже оружием, что было строжайше запрещено властью. Её-то, алчную до прибыли, промышленные и торговые люди опасались больше всего, но вынуждены были выходить к острогам за хлебом и охотничьим припасом.

Иногда над огоньком в пыточных избах удачливые добытчики сообщали казакам и воеводам о местах, где бывали, где промышляли, что видели, при этом, случалось, придумывали такие сказки, которые потрясали не только служилых, но, дополненные домыслами, расходились по всей Сибири и Руси. Одну из таких сказок вынес промышленный человек, побывавший в плену у дауров. Он рассказал о князцах-богачах Лавкае и Батоге, оседло живущих на большой реке со своими подданными. В его рассказах были смешаны ходившие среди тунгусов и даурцев слухи и домыслы об Индии и Китае. Эти сказки о близкой богатой стране потрясали первого ленского воеводу Головина, Сибирский приказ и самого царя Алексея Михайловича.

В выпытанные и указанные промышленными людьми места якутский воевода отправил военнно-промышленную экспедицию под началом опального письменного головы Еналия Бахтеярова. Отряд пошёл вверх по Витиму и вернулся ни с чем, потратив на поход немалые средства. Едва начался царский сыск по преступлениям самого воеводы Головина, его приближённый письменный голова Василий Поярков поспешил уйти подальше от Лены и возглавил вторую экспедицию, целью которой было завоевать страну князцов Лавкая и Батоги, объясачить и подвести их под вечное подданство русского царя.

Отряд Пояркова вышел через Алдан на реку Зею, встретил там оседлый народ монгольского происхождения, получил от него жёсткий отпор, построил кочи, первым сплавился до Амура и в его низовья. Там казаки нарастили борта кочей, морем выбрались к устью Ульи и москвитинским путём вернулись в Якутский острог ни с чем, потеряв половину своих людей. Воевода Головин, письменные головы Бахтеяров и Поярков были отозваны в Москву на царский суд, но слухи о Даурии продолжали волновать казаков, воевод и самого царя.

Между тем промышленные ватаги, возвращавшиеся Олёкмой, продолжали приносить казне большие прибыли. На реке Шилке их пути сомкнулись с путями ватаг, идущих с Байкала. Таможенников и целовальников уже не удивляла добыча соболей по сотне, а то и по полторы на каждого человека. Но оседлая Даурия, страна Лавкая и Батоги, всё ещё оставалась манящей загадкой.

В 1649 году слухами о ней воспользовался торговый, промышленный и пашенный предприниматель Ерофей Хабаров. Воевода Головин держал его в тюрьме. Он освободился с приходом нового воеводы Василия Пушкина и с прежним пылом взялся разом за множество прибыльных дел, но вскоре разгневал Пушкина противозаконным винокурением и был вызван из Илимского острога в Якутский на воеводский суд.

Но на смену Пушкину уже шёл крещёный воевода-немец Фаренцбах-Фаренцбеков. Хабаров встретился с ним в Илимском остроге, сумел прельстить его походом на даурских княцов Лавкая с Батогой своим подъёмом, то есть за свой счёт. Экспедиция предполагала немалые барыши государю, предпринимателю и новому воеводе. Хабаров получил от него согласие и наказную память, дававшую возможность выйти из-под власти Василия Пушкина и увернуться от его суда. Затем между Хабаровым и Фаренцбековым начались обоюдные хитрости: предприниматель вымогал с воеводы средства на поход, который обещал снарядить сам, воевода вымогал с предпринимателя долговые кабальные грамоты, значительно превышавшие эти средства.

С воеводской наказной памятью, в статусе государева человека, с числившимися на его подъёме семьюдесятью, на самом деле четырьмя десятками служилых, пашенных и промышленных людей Хабаров поплыл по Лене, едва она очистилась ото льда и вошла в свои берега. По пути он изымал у пашенных и торговых людей муку и оружие. Плывущий в Якутский острог новый воевода за новые кабальные грамоты охотно помогал ему в этом, сберегая казённый государев припас.

На Олёкме Хабаров продолжал грабить промышленных. На Тугире его люди обобрали зимовьё промышленного Ивана Квашнина, в зимовье у Андрея Ворыпаева жили три недели, проели его припас, а остатки забрали. В это время посыльные гонцы от Ленских пашенных, торговых и промышленных людей уже везли жалобы на Хабарова и Фаренцбекова илимскому и енисейскому воеводам. Те вскоре переправили их в Москву.

Ерофей Хабаров с отрядом добрался до Лавкаева городка, оставленного жителями. Никаких следов богатств, украшенных золотом дворцов, при нём не оказалось, стены и башни были из жердей, обмазанных глиной, их насквозь прошивали ружейные выстрелы. По слухам, от промышленных людей и тунгусов о приближавшемся русском отряде даурского князца Лавкая предупредил промышленный Сенька Косой и получил от него награду. Оставив отряд, Хабаров поспешил в Якутский острог, к воеводе и своему благодетелю Фаренцбекову, придумывая сказку о богатой стране, где родятся серебро и золото, о богатых городах Амура, где простые люди едят с золотой и серебряной посуды, ходят по половикам из соболей. А для завоевания этой страны нужно всего-то тысяч семь войска.