И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник - Страница 12

«Нойе Фрайе Прессе» посвятила взрыву всю первую полосу и ещё две внутренних. Траурная рамка, портрет покойного, длинный перечень должностей и заслуг. Передовица была выдержана в сдержанно-скорбном тоне.

«Вчерашнее злодеяние на Нойлинггассе не имеет прецедентов в истории империи. Начальник Генерального штаба, барон Франц Конрад фон Гётцендорф, пал жертвой покушения, дерзость которого не оставляет сомнений в его политической подоплёке. Мы выражаем искренние соболезнования императорскому дому и военному ведомству. Настало время спросить с тех, кто отвечает за безопасность высших сановников. Город, который спит, это город, который сдается без боя».

В отделе происшествий, под сухим полицейским отчётом, мелким шрифтом сообщалось, что, помимо генерала, погибли шофёр и адъютант, а также двое случайных прохожих – служащий магистрата и пенсионер-инвалид, который, по свидетельству очевидцев, просто сидел на скамейке с газетой. Раненых было семнадцать, из них четверо – тяжело.

«Рейхспост» вышла с кричащим заголовком через весь лист.

«СЕРБСКАЯ РУКА. ПАНСЛАВИЗМ НАНЁС УДАР В СЕРДЦЕ ИМПЕРИИ»

Текст был написан в привычной для этой газеты манере – горячечной, с многократными восклицаниями и призывами к решительным действиям.

«Террор, который до сих пор безнаказанно царил в Белграде и Сараево, добрался до Вены! Бомбы и динамит – вот язык, на котором с нами говорят наши враги. Императорская армия требует ответа. Мягкотелость министерства иностранных дел обходится нам слишком дорого. Время переговоров прошло. Настало время меча!»

Корреспондент газеты, побывавший на месте взрыва, живописал «кровавые ошмётки мундира», «воронку, из которой до сих пор сочится кровь и вода» и «стены домов, посечённые осколками, как лица ветеранов турецких войн». В конце статьи содержался прямой намёк на то, что «определённые круги» в правительстве, возможно, знали о готовящемся покушении, но предпочли закрыть глаза, чтобы не портить отношений с «закулисными сербскими игроками».

«Арбайтер-Цайтунг» вышла с заголовком более сдержанным, но ядовитым.

«ГЕНЕРАЛ, КОТОРЫЙ ТОРОПИЛ ВОЙНУ, ПОЛУЧИЛ ЕЁ РАНЬШЕ, ЧЕМ ОЖИДАЛ»

В передовице социал-демократического органа не было и следа траура по Начальнику Генерального штаба, которого газета на протяжении многих лет называла «главным поджигателем Европы». Тон был издевательски-спокойным.

«Господин фон Гётцендорф, который в каждом своём меморандуме требовал вторжения в Сербию, Италию, Черногорию и, кажется, на Луну, стал жертвой того самого насилия, которое он так усердно культивировал. Не нам оплакивать человека, годами твердившего о превентивной войне как о высшем проявлении государственной мудрости. Мы лишь заметим, что его гибель – это трагедия не для Австрии, а для тех промышленных кругов, которые финансировали его милитаристскую истерию. Что касается версии о сербском заговоре, мы рекомендуем нашим коллегам из буржуазной прессы вспомнить, как быстро и охотно венская полиция находит сербский след, когда требуется отвлечь внимание от собственной нерадивости».

Кафе «Централь» помещалось на углу Краржицкой и Орли, в старом доме с фасадом цвета слоновой кости. От его окон до полицейского управления на Орли, 30, было не больше сорока шагов. Утреннее солнце лежало на мостовой ровными прямоугольниками, скупо освещая фасады, делая их плоскими и безликими.

За одним из столиков у окна сидел господин в светлом летнем пиджаке, с тростью, прислонённой к стулу. На нём была мягкая фетровая шляпа, надвинутая чуть набок, что придавало ему вид человека творческого, немного безалаберного. Усы его были светлыми, аккуратно подкрученными. Небольшая бородка клинышком придавала лицу выражение благообразной солидности. Он пил кофе маленькими глотками, по-венски – со сливками, и листал «Брненские новины». Время от времени он поднимал глаза к окну, смотрел на противоположную сторону улицы, потом возвращался к газете.

Напротив, через улицу, возвышалось здание k.k. Polizeidirektion in Brünn. Тяжёлая трёхэтажная постройка из серого камня, с высокими окнами первого этажа, забранными решётками. У парадного входа, на ступенях, стоял полицейский в тёмно-синем мундире с медными пуговицами. Он был молод, усат и скучал. Дверь за его спиной открылась, вышел офицер в кителе, что-то сказал, полицейский кивнул, поправил пояс.

Господин в светлом пиджаке допил кофе. Подозвал официанта – долговязого парня в засаленном жилете – попросил ещё одну чашку и небольшой стакан воды. Официант принёс, забрал пустую чашку. Господин поблагодарил, кивнул, снова уткнулся в газету.

В номере «Брненских новин» за второе мая сообщалось о погоде, о ценах на муку на Креновой улице, о предстоящем концерте в Герцогском дворце. О взрыве в Вене было три абзаца на первой полосе – официальное сообщение, соболезнования, слова о том, что следствие продолжается и что венская полиция прилагает все усилия. Внизу, мелким шрифтом, сообщалось, что полицейское управление Брно получило циркуляр из Вены с приметами подозреваемого, но пресса, по понятным причинам, подробностей не публикует.

Господин в светлом пиджаке прочитал заметку, не проявив ни малейшего интереса. Затем отложил газету, вынул из внутреннего кармана небольшой блокнот и карандаш. Он принялся рисовать – быстро, лёгкими штрихами. Сначала линия фасада, потом окна, потом фигурка полицейского у входа. Рисовал он умело, хотя и без особого старания, так рисуют архитекторы и скульпторы, набрасывая общее впечатление.

С улицы доносился утренний шум Брно. Грохотала телега с пустыми бочками, шарманщик на углу Коближной наигрывал что-то бравурное, но быстро устал и замолк. Прошли две монахини в чёрных накидках, глядя себе под ноги. Прошёл господин, судя по портфелю, служащий магистрата.

***

В полицейском управлении жизнь текла своим чередом.

Писарь Ржегак, мужчина с бакенбардами и вечно усталыми глазами, сидел за конторкой и разбирал утреннюю почту. Среди повесток, жалоб на шум в пивных и прошений о выдаче паспортов лежал запечатанный конверт с сургучной печатью. Он вскрыл его, достал лист плотной бумаги. Это был циркуляр из Вены, из k.k. Polizeidirektion Wien.

Ржегак пробежал глазами текст. Обычная ориентировка. Приметы – рост средний, телосложение худощавое, возраст – от тридцати до сорока, лицо овальное, глаза – предположительно, карие или серые. Особые приметы – усы, очки в металлической оправе. Возможно, говорит по-чешски. Подозревается в причастности к взрыву на Нойлинггассе. Всех служащих полицейского управления предписывалось ознакомить, вести наблюдение на вокзалах и в гостиницах, о результатах докладывать в Вену.

Ржегак прочитал, хмыкнул. Усы, очки – таких в Брно тысячи. Чешский язык? Здесь все говорят по-чешски. Он отложил бумагу в сторону, к стопке менее срочных дел. Полицейское управление Брно имело заботы и поважнее, чем искать призрачного террориста с Нойлинггассе. Третьего дня в Жабовржесках студенты устроили драку с немецкими резервистами, двоих пришлось арестовывать. В Кржикове кто-то разбросал листовки «Сокола». И потом, искать террористов, взорвавших начальника Генерально штаба, это ведь дело не полиции, а контрразведки. Если в Вене не уберегли генерала, пусть сами и ищут.

В десять часов из кабинета комиссара вышел сам комиссар – пожилой господин с седыми усами, в сюртуке, с медалью на лацкане. Он прошёл через канцелярию, бросил взгляд на конторку.

– Что там, Ржегак?

– Из Вены циркуляр, господин комиссар. По делу Гётцендорфа.

Комиссар взял бумагу, прочитал. Поморщился.

– Это не приметы, это фикция. Очки, усы, – он вернул лист. – Занесите в журнал. Вокзалы пусть проверят. Но сами понимаете, если этот человек и был в Брно, то уже уехал. Такие дела не делают, чтобы потом сидеть в провинции и ждать ареста.

– Так точно, господин комиссар. Слушаюсь.

Комиссар вышел, тяжело ступая по скрипучим половицам. Ржегак взял циркуляр, наклеил его на лист, подшил в папку. Потом вернулся к своим делам.