И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник - Страница 1

Двадцатое января 1914 года выдалось ясным. С утра ударил морозец, но к полудню отпустил, и теперь светило солнце. Оно отражалось в стеклах ослепительными бликами и, казалось, плавило подмерзшую брусчатку на расчищенном плацу.

В кабинете начальника разведывательного отделения Киевского военного округа было сумрачно. Задернутые тяжелые шторы висели неподвижно. Снизу, почти от самого пола, выползали косые полосы света, пересекали комнату и упирались в противоположную стену. На огромном письменном столе горела лампа в зеленом стеклянном абажуре. В полосах солнечного и электрического света кружилась пыль. Пыли здесь было много. Она лежала на папках, на телефонных аппаратах, на тёмном стекле пепельницы.

За столом, склонившись над документом, сидел начальник отделения полковник Духонин. Он вносил правки карандашом, левой рукой придерживая лист. Китель защитного цвета, с расстёгнутой верхней пуговицей, сидел на нём немного мешковато – за последнее время полковник заметно похудел. На кителе поблескивали ордена – шейный крест Святого Станислава 2-й степени, нагрудный Святой Анны 3-й степени, и знак Академии Генерального штаба. Портупея висела на вешалке в углу.

На стенах виднелись закрытые шторками карты и, над столом – портрет Государя. Стол был завален папками с грифом «Секретно», телеграммами и синими бланками. Медный письменный прибор и пара телефонных аппаратов системы «Эриксон» держали оборону против бумажного хаоса.

Лицо Духонина было спокойным. Под его глазами залегли глубокие тени. Последние несколько недель, может быть месяцев, он работал по шестнадцать часов.

Он механически вытащил папиросу из раскрытого портсигара, лежащего на столе. Затем, отвлёкшись от документа, помял папиросу в пальцах, но закуривать не стал. Положил её обратно. Портсигар – подарок шефа жандармов в Варшаве, серебро, гравировка «За верность и усердие» – захлопнулся с сухим резким щелчком. В тишине кабинета этот звук показался Духонину выстрелом. Он поморщился, откинулся в кресле и оно глухо скрипнуло.

Перед глазами всё ещё плавала фиолетовая строка докладной. Агентурная сеть в Галиции не подает признаков жизни. В свете лампы его лицо выглядело отстранённым, похожим на маску.

В приёмной прозвучали шаги. Раздался короткий стук в дверь.

– Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. Вошедший шагнул через порог, щёлкнул каблуками, замер у самого края ковровой дорожки. Штабс-капитан Ивлев стоял навытяжку, словно на плацу. Духонин успел понять, прежде, чем заглянул в его глаза, что разговор будет непростой.

–Господин полковник, штабс-капитан Ивлев по вашему приказанию прибыл.

– Проходите, Иван Дмитриевич. – Духонин кивнул на стул. – Садитесь.

– Благодарю, позвольте стоять.

Духонин отложил карандаш. Присмотрелся. Ивлев был невысок, сухощав на вид, с той неприметной внешностью, что не цепляет взгляд. Русые волосы коротко стрижены, лицо чисто выбрито. Ему можно было дать и двадцать пять, и все тридцать, возраст угадывался с трудом. Ивлев стоял прямо, но держался легко, даже изящно, как человек, давно привыкший к форме и носящий её без усилия. Китель сидел по фигуре ладно, и это резко оттеняло выражение лица. Лицо Ивлева, прежде округлое, молодое, сейчас заострилось. Скулы обозначились резче, глаза – светло-серые, живые – горели ровным, почти болезненным светом. Духонин видел этот блеск прежде у людей, которые слишком долго глядели в одну точку. У фанатиков.

Солнечный луч, пробившийся между шторами, медленно полз по столу, на мгновение высветил край папки и тут же утонул в зелёном стекле лампы. Пыль в полосе света кружилась лениво, тяжело, как снег в безветрие.

– Я вызвал вас по вашему же рапорту. – Духонин взял паузу. – Говорите. Только не смотрите на меня волком. По-моему, я такое отношение не заслуживаю.

Ивлев шагнул к столу, положил на край, между телефонными аппаратами, тонкую папку. Не раскрывая её, заговорил.

Он говорил спокойно, почти бесстрастно. Война с Германией и Австро-Венгрией неизбежна, срок – до конца лета. Вена толкает дело к войне, потому что не видит иного способа удержать своё лоскутное государство. Он, штабс-капитан Ивлев, предлагает провести серию диверсионных мероприятий. Вена. Прага. Будапешт. Цель – не допустить вступления Австро-Венгрии в войну, для чего – дестабилизировать обстановку, парализовать управление, сорвать мобилизацию, спровоцировать беспорядки на Балканах. Объекты – правительственные здания, военные заводы, полицейские управления, ключевые фигуры в военном и политическом руководстве.

В кабинете стало тихо. Духонин медленно поднялся из-за стола. Сделал шаг вбок, к портрету Государя, остановился, глядя в стену, где под шторкой угадывались очертания карты. Потом снял пенсне, прищурился. Помолчал. В комнате слышно было только, как постукивает в батарее отопления вода.

Повернулся.

– Вы это серьёзно, Ивлев?

– Так точно.

– То есть вы предлагаете провести серию диверсий, нет, вы уже, судя по папке, всё распланировали, на территории государства, с которым мы не находимся в состоянии войны. В его столице. С провокацией беспорядков и покушениями на первых лиц.

– Так точно.

Духонин вернулся к столу, посмотрел Ивлеву прямо в глаза. Тот не отвёл взгляда. В глазах его горел фанатичный, не знающий сомнений свет.

– Вы понимаете, что говорите, Иван Дмитриевич? – голос полковника упал до шёпота. – Диверсии и убийства в чужой столице в мирное время – это не разведка. Это акт войны. Если нас вычислят, это будет casus belli, которого Вена только и ждёт.

Ивлев плавно качнул головой, словно отводя чужой аргумент, не стоящий внимания.

– Война будет в любом случае. Если ничего не делать, Николай Николаевич. И она не будет лёгкой прогулкой. И вы это отлично знаете. Лучше чем кто-либо другой. Я предлагаю снять белые перчатки, прекратить изображать из себя благородных рыцарей. И нанести удар. Такой, от которого они уже не оправятся. По крайней мере такой, что надолго отобьет у них охоту воевать.

– И кто, по-вашему, будет это делать? – Духонин усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. – Вы предлагаете Вену, Прагу, Будапешт. Какими силами? Сербов? «Чёрной руки»? Так австрийцам только этого и надо. Они вам ещё орден дадут.

Ивлев выдержал паузу. Посмотрел полковнику прямо в глаза.

– Никак нет. Я всё сделаю сам.

Духонин замер.

– Я всё рассчитал, господин полковник. Проработал каждый шаг, – Ивлев говорил быстро, но уверенно и спокойно, как человек, который прокручивал это в голове сотни раз.

– Срок исполнения – три месяца на легендирование и шесть недель до конца мая для активных мероприятий. Я владею испанским, немецким, венгерским и чешским. Маршруты продуманы, финансирование требуется минимальное. Основная легенда – гражданин Аргентины с настоящим паспортом, полученным по выписке из приходской книги. Поездка в Аргентину под видом русского эмигранта-старообрядца, обратно – по легальным документам. Легенды под каждую акцию – чешский анархист, словацкий националист, венгерский социалист. Один человек – меньше риск провала.

Духонин медленно опустился в кресло. Взял папку, полистал, выгибая бровь. Закрыл. Положил перед собой.

– Вы в своём уме, Иван Дмитриевич? Аргентинский паспорт, две тонны динамита, надкалиберные мины, миномёт. Что за чёртов миномёт?

– Усовершенствованная система Гобято, я докладывал, господин полковник.

Духонин отвернулся, подошёл к окну, резко отдёрнул штору. Свет залил кабинет, высветил каждую морщину на его лице. Пыль, взметнулась и закружилась в солнечномсвете.

Он стоял спиной к Ивлеву, смотрел на улицу. Плечи напряжены, руки сжаты за спиной. Он долго молчал, затем медленно прошёл к столу, сел. Взял из портсигара папиросу, достал спички, закурил. Рука чуть заметно дрожала. Он глубоко затянулся, выпустил дым. Сквозь дым посмотрел на Ивлева долгим, изучающим взглядом – так, словно проверял, насколько тот безумен.