Очнуться волчицей (СИ) - Айверс Наташа - Страница 5

Я нюхала. След был прерывистый, будто кто-то бродил. Останавливался. Один человек, нет… двое. Тяжёлые шаги. Они ходили от дерева к дереву, но я так и не поняла, что они здесь делали или… искали?

Я шла по следу, стараясь не шуметь, но в какой-то момент он резко оборвался. Слишком резко. Словно они просто… исчезли, оставив за собой запах машинного масла и металла. На снегу были две продольные полосы. «Уехали на чём-то,» — догадалась я. Я вернулась обратно, подобрала волчонка и пошла по следу людей.

Волчица

Сначала это почти не заметно — сосны становятся чуть реже, между стволами всё чаще мелькает серое небо. Потом вдруг понимаешь: буреломы остались позади, тропа петляет между просеками, а лес постепенно редеет. Впереди доносится глухой металлический гул — звук пилы, топора и обрывки мужских голосов, отзывающихся коротким эхом. Воздух уже другой — пахнет опилками, бензином, хлебом и дымом. И ещё… человеком… и не одним.

Я оставила волчонка под елью. Он припал к земле, не шевелился, только глаза — настороженные, следили за мной. Я коротко рыкнула, и он понял: надо ждать.

Я двинулась по следу, петляя между деревьями и избегая открытых участков. Дважды пересекала свежие следы человека, обнюхивала снег, прислушивалась. Сердце стучало от напряжения. Где-то внутри уже зрело предчувствие: мы близко к людскому жилью.

Так и оказалось.

Сквозь кроны хвойных деревьев показался дым — сизый, густой. Я пригнулась, прижалась к земле и, затаив дыхание, ползком добралась до гребня холма, заросшего сухими кустами. Земля под лапами была жёсткой, промёрзшей, покрытой ледяной коркой и трещавшей при каждом неосторожном движении. Я втянула воздух — пахло деревом, маслом, гарью, людским потом и чем-то съедобным… Из-за каменной насыпи, почти сливаясь с ней, я выглянула и замерла.

Внизу, в неглубокой лощине, прижавшись к склону, стояли стояло всего четыре постройки. В глаза сразу бросился длинный бревенчатый дом на невысоком фундаменте, старый, но ухоженный. Чуть в стороне — сарай с открытыми воротами. Из него торчала передняя часть квадроцикла. Ещё правее — хижина поменьше, с покосившейся трубой. А чуть ниже — длинный навес из нестроганного бруса с аккуратно сложенными штабелями дров.

Перед навесом возвышалась платформа с пилорамой — старая, местами ржавая, но явно рабочая. Рядом — поддоны, свежеспиленные доски, стружка на земле, крюк лебёдки и металлический ящик с инструментами. Пахло маслом и щепой.

Всё напоминало частную лесопилку. Я вжалась в землю, стараясь не шевелиться. Глаза метались по территории. У грузовика — грязного, припорошенного снегом — возился мужчина в шапке с помпоном. Он сердито стучал ладонью по капоту, и ветер доносил лишь обрывки его брани. Под навесом, ниже ростом и седой, другой мужчина в рабочей одежде возился с железом. Они лениво перекидывались фразами. Я прислушалась.

— … ну, или заночую прямо в грузовике, если не развалится к чертям, — сказал один.

— Ты ж хотел заехать в Рэдгрейв, — отозвался второй. — Говорил, брату нужно помочь…

Я вздрогнула и замерла. Рэдгрейв. Это название мне было знакомо.

— Не-а, не поеду. Сначала — в Юрика, потом — за баллоном. Рэдгрейв объеду стороной, — отрезал первый. — Там ещё снегу по самые скаты крыш.

Я старалась запомнить: Юрика, Рэдгрейв, баллон, грузовик…

Из кирпичной трубы большого дома тянулся дым. Возле входа валялись перчатки, лопата и ботинки. Под навесом — аккуратно сложенные брёвна. Рядом стоял тёмно-зелёный внедорожник с облупленной краской на капоте. На двери — почти стёртая эмблема какой-то фирмы. Всё это напоминало выездной лагерь бригады лесорубов или частную лесозаготовку.

Я легла в снег, прислушиваясь. Внутри хижины кто-то ходил — доносился стук посуды, шорохи, а потом раздался глухой мужской голос. Мужчины, работавшие под навесом, ушли внутрь. Видимо, на обед. Больше никого не было слышно. Главное — рядом не оказалось собак. Это была настоящая удача.

Я поднялась и опасливо направилась к сараю — старому, с облупленными стенами, косой дверью на ржавой петле и маленьким чердачным окном под самой крышей. Именно туда, в темноту под крышей, вела стена, к которой были прислонены доски.

Можно попробовать забраться наверх.

Я втянула воздух, проверяя, нет ли поблизости людей. Было тихо.

Отступив назад, я присела, сосредоточившись, а затем, как пружина, оттолкнувшись задними лапами от земли, побежала вверх по одной из досок, прислоненных к стене сарая. Вонзила когти повыше, в скользкие доски. Боль пронзила бок — рана дала о себе знать. Но я уже тянулась вверх. Под задней лапой глухо заскрипела доска, но чердачное отверстие было уже совсем близко. Я рванула вперёд, прыгнула — и влетела внутрь, задевая боком жёсткий край, чуть не взвыв от боли. Отдышавшись, огляделась. Здесь было пыльно и тихо.

Пахло старым гниющим деревом и мышиным помётом. Чердак был низкий, с покатой крышей. По полу раскиданы пустые мешки. В дальнем углу валялся старый рваный матрас.

Я медленно, пригнувшись, обошла всё, убеждаясь, что нигде не было запаха человека, только мыши и старая, чуть пахнущая бензином канистра в углу.

Сквозь узкие щели в досках пробивался бледный зимний свет. Отсюда была видна часть двора: дровник, часть дома и внедорожник.

Я втиснулась в угол, свернулась калачиком, подвернув лапы под себя, — затаилась рядом с матрасом, пережидая боль. Здесь можно остаться… хотя бы на ночь.

Убедившись в безопасности этого места, я вернулась за волчонком. После, оставив его на чердаке, отправилась за добычей.

Спустившись с чердака сарая, я бесшумно обошла его и остановилась у угла. Присела, вытянула шею и осторожно заглянула внутрь, в распахнутую настежь дверь.

Изнутри тянуло теплом и едой.

У входа стояли пластиковые ящики, прикрытые брезентом. В одном — хлеб, замороженный, в пластиковых пакетах. В другом — куски копчёного мяса, завёрнутые в вощёную бумагу, пропахшие солью, дымом и жиром. Я рванула один кусок зубами и быстро отступила назад. Когда вернулась с добычей, волчонок едва не взвизгнул от восторга, только чудом удержался, чтобы не выдать нас. Я положила мясо перед ним, он на дрожащих лапах бросился вперёд и прямо на ходу начал меняться. Мех с плеч исчез, вытянулись пальцы, сжались черты лица. Мгновение, и передо мной уже стоял мальчишка — худой, с растрёпанными волосами и жадными глазами.

Он схватил мясо руками и тут же впился в него зубами, будто боялся, что сейчас всё исчезнет.

— Спасибо… — прошептал, не отрываясь.

— Вкусно! — болтал он с набитым ртом. — Я люблю мясо! Только не сильно солёное…

Я подтолкнула его к старому матрасу в углу. Арсен шлёпнулся на него с глухим «ух», поджал босые ноги и тут же снова вцепился в ломоть грудинки. Ел с аппетитом, по-волчьи, впиваясь мелкими зубами в копчёную мякоть. Мясной сок стекал по щекам, он облизывал пальцы и всё время болтал, не переставая жевать:

— Папа тоже любит мясо. И дядя! А я ещё медвежатину ел. Серьёзно! Я не хотел. Это папа ел, а потом дал и мне попробовать. Жёстко было, но вкусно. А ты ела медведя?

Глаза у него блестели — полуприкрытые, чуть осоловевшие от первого настоящего обеда за, наверное, целую вечность. Язык заплетался, он всё ещё что-то бормотал, чавкая, а подбородок блестел от жира.

Я смотрела на него, и сердце сжималось.

Бедный малыш… Тебе бы сейчас быть дома — в тепле, играть в машинки, лепить снеговиков, спорить с папой, что не хочешь ложиться спать пораньше. А вместо этого — грязный чердак, гонки на выживание в зимнем лесу, где за каждым кустом может поджидать смерть.

Когда мясо наконец кончилось, он довольно выдохнул, вытер лицо рукой и потянулся ко мне. Я тщательно вылизала его мордашку, затем подцепила зубами пустой мешок из-под опилок и натянула на него. Он шмыгнул носом, свернулся клубочком, как котёнок, и затих.

Я ещё немного постояла, вслушиваясь, как выравнивается его дыхание. Когда он уснул, я молча развернулась и выскользнула обратно на улицу.