Очнуться волчицей (СИ) - Айверс Наташа - Страница 1

Волчица

Первое, что я осознаю, попытавшись открыть глаза — вокруг царит непроглядная темнота. Она не такая, как в комнате без света. Она густая, вязкая… как бездна без пространства и времени.

Звук приходит раньше, чем боль. Сначала он слабый, будто кто-то скребёт острыми когтями по металлу. Потом — громче, навязчивее. И вдруг до меня доходит: этот звук похож на детский плач, но тихий и хриплый, как у малыша, который надрывался слишком долго и у которого почти не осталось сил.

Пульс рвётся в висках, с каждой секундой становясь всё громче. Паника нарастает. Я будто тону и вот-вот вдохну воду полной грудью. Я пробую пошевелиться и вдруг чувствую, как что-то липкое стягивает кожу. Нет, не кожу. На моём теле что-то мягкое, плотное, чуть влажное. Что это?

Шерсть⁈..

Холодный ужас обрушивается на меня волной. Я дрожу всем телом и судорожно пытаюсь вдохнуть, будто только сейчас поняла, что всё это время не дышала. Острый рывок воздуха, и грудная клетка вспыхивает болью. Что-то внутри с хрустом смещается. Внутренний голос подсказывает мне, что, скорее всего, сломаны рёбра.

Попытка вздохнуть превращается в судорожный хрип. Звук, который я издаю, получается каким-то чужим. Моё дыхание такое тяжёлое, сиплое, рваное, как будто даже и не человеческое.

Я пытаюсь выпрямиться, но тут же оседаю от боли в задней лапе. У меня что, лапы⁈ Дыхание перехватывает от ужаса. Ещё секунду назад я была уверена, что я — человек, а теперь… У меня оказывается шерсть и лапы? Разлепляю веки, перед глазами всё плывёт. Надо мной — решётка. Пахнет… Боже, как же отвратительно здесь пахнет.

Запах ржавчины с железным привкусом напоминает мне запах крови и… чего-то ещё. Никак не могу понять, что это за запах… Разложения? «Смерть,» — вновь подсказывает моё подсознание. Он тут везде: на полу, на прутьях, на моём теле. Но сильнее всего он ощущается слева от меня. Я поворачиваю голову. Рядом со мной лежит женщина, её лицо затянуто смертной бледностью, глаза полуприкрыты. Живота нет — только тёмное пятно. «Выстрел,» — жуткая догадка звучит в моей голове. Да, наверное, эта дыра с запекшейся кровью в животе, это и есть выстрел. Её рука протянута ко мне, и она сжимает мою… лапу. Я зажмуриваюсь, пытаясь поймать ускользающую мысль. Кто она? Кто я?

Где я?..

Я моргаю снова, пытаясь дышать спокойно и осознать, где нахожусь. В помещении темно, но я почему-то знаю, что на улице светло. Чувствую под боком холод металла, запах бензина и резины. Я лежу… на боку в фургоне… в большой металлической клетке? Попытка пошевелиться вызывает вспышку боли в задних лапах. Одна из них не слушается. Как и тело в целом, оцепеневшее, разбитое и как будто чужое.

Я дёргаюсь всем телом. Резкая боль пронзает плечо, я вскрикиваю… в мыслях. А из пасти раздаётся сиплый рык. Тиски на висках сжимаются. В голове — будто шум прибоя, накатывает волнами, сметая мысли.

— Я… не волк. Я — человек. И у меня есть имя… — с трудом проговариваю я в мыслях.

Но, как ни странно, своего имени я вспомнить не могу. Я пытаюсь снова и снова.

Ведь что-то было до этой клетки, до этого ужаса, до того как появилась шерсть на моём теле?

Вспоминаю свет фар, которые бьют в глаза, ослепляя. Да, уже что-то. Потом визг шин, свой страх и чей-то крик, высокий и пронзительный, похож на женский. Интересно, чей он? Мой?

И — всё. Дальше — только боль и вязкая засасывающая темнота, в которой не было ни единого просвета.

Вернувшись из воспоминаний, я начинаю дрожать то ли от боли, то ли от ужаса. Вжимаюсь в пол, словно пытаясь стать меньше. Пульс в висках грохочет, как молот. Я чувствую, как металл холодит бок и что-то липкое, горячее — кровь — стекает по морде и лапам. Чья это кровь? Моя или женщины, что лежит слева от меня? Паника накрывает, хочется снова впасть в забытье и проснуться в тепле и уюте собственной кровати, но какой-то тонкий, зудящий на периферии сознания звук не даёт мне снова отключиться. Я вспоминаю, что именно он меня и разбудил. Прислушиваюсь. Слабый, хриплый скулёж доносится откуда-то у меня из-под бока.

Я поднимаю голову и чуть наклоняю её в попытке рассмотреть, что там такое живое копошится под боком. «Этим» оказывается совсем маленький щенок — живой комочек тёплой шерсти, вжавшийся в меня. Он дрожит и дышит слишком быстро, изредка поскуливая.

Я медленно приподнимаюсь, отмечая про себя, что рёбра болят немного меньше и я уже могу двигать сломанной лапой. «Регенерация,» — догадка вспыхивает в голове мгновенно. Я прижимаюсь к щенку, обнимая его лапами. Хочется его полизать, но я давлю в себе это желание. Однако всё же поддаюсь какому-то инстинкту и утыкаюсь мордой ему в макушку. Он затихает. В его запахе есть что-то… знакомое.

Кто он?

Кто я?

Голова раскалывается, и я отбрасываю попытки разобраться в сумбуре мыслей и догадок. Просто прижимаю волчонка ближе. Он затих после того, как я его обняла, и, кажется, обессиленный долгим плачем задремал. Моё тело окружает его, как щит. Я не знаю, чей он. Но знаю одно: пока я жива, он тоже будет жить.

Я проваливаюсь в сон. В этот раз он не такой тяжёлый. И он приносит облегчение, словно моё тело только того и ждало, чтобы начать набираться сил. Не знаю, сколько прошло времени, но когда очнулась, откуда-то знала, что снаружи ночь. Щенок мирно посапывал, уткнувшись мордочкой мне в живот.

Я прислушиваюсь к звукам, что меня разбудили. Снаружи доносятся мужские голоса, громкие и грубые. Я не могу разобрать слов, но, судя по тону, они ругаются и спорят. А потом звук, который проходится по нервам раскалённым железом. Я узнаю его ещё до того, как подсознание подсказывает: «Щелчок затвора.»

Когда снаружи раздаётся выстрел, волчонок вздрагивает, но не просыпается, а я замираю. Внутри меня всё сжимается, как тугая пружина. «Идут. За нами. Готовься.»

Я медленно высвобождаюсь из объятий волчонка. Он тихонько скулит, но не просыпается. Дверь открывается с надсадным скрипом. Я напрягаюсь, мышцы под кожей натянуты, словно стальные канаты. Боль пульсирует в лапах и боку, но отступает перед волной ярости. Глаза различают всё, до последней складки на одежде. Странно — ночь, а я вижу всё так ясно, будто сейчас день. Кажется, даже лучше, чем видела когда-либо раньше. Вижу человека с оружием в руках. Я не даю ему времени поднять пистолет, чтобы прицелиться. Я не думаю — просто прыгаю вперёд. Не на руку, как, наверное, сделал бы человек, а прямо на грудь, вонзая зубы в незащищённое горло. Плоть рвётся под моими зубами. Горячая кровь выстреливает мне в пасть — тёплая, страшно вкусная. Он хрипит, уже падая, а я отталкиваюсь от него лапами, разворачиваюсь и прыгаю на следующего.

Раздаётся выстрел.

Боль обжигает бок, будто туда вонзили раскалённый гвоздь. Я вскрикиваю — нет, рычу — и прыгаю, снова и снова. Пасть сжимается, зубы ломают кости шеи, вырывая ещё живую плоть кусками. Слышу, как кто-то орёт, кто-то стреляет наугад.

Я не чувствую страха. Только жгучую ярость за женщину, за волчонка и за себя.

Очередной выстрел звучит слишком близко. Я спотыкаюсь, но снова прыгаю вперёд, чувствуя себя непобедимой как сама смерть. Ударяюсь всем телом о человека, что стрелял, и чувствую хруст его рёбер. Слышу крик боли и краем сознания отмечаю, что у этого человека запах другой. Странно. Он пахнет как свой, как я. Мы вместе падаем в снег, который хрустит на зубах, забиваясь в глаза и ноздри. Я пытаюсь добраться до его горла, пока не становится трудно дышать. Мир подёргивается дымкой, лапы подгибаются. Пульс грохочет в ушах. Всё расплывается. Слышу, как кто-то стонет, но не понимаю — это он или я.

Но постепенно звук отдаляется. Видимо, ему удаётся уйти. Я прислушиваюсь. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь предсмертными хрипами умирающих. Я откидываю голову на снег. Перед глазами стоит красная пелена, но я знаю, что волчонок будет жить. Сознание гаснет, и я проваливаюсь в темноту. Последняя моя мысль: «Я справилась.»