Поглощённая (ЛП) - Смиттерман Мег - Страница 9

— Да, — говорю я рассеянно. Я провожу костяшками пальцев по траве, бездумно ища утешения, и трава ласкает меня в ответ.

— Идем обратно, — решительно говорит Бен. — Остальные за тебя волнуются. Мы можем внимательнее рассмотреть рацию твоей мамы, если ты...

— Не хочу, — перебиваю я. От одной только мысли об этом меня тошнит. — В смысле, пока нет. Я всё еще...

Он похлопывает меня по спине, два резких хлопка — чисто мужское платоническое проявление поддержки.

— Понял. Не нужно ничего объяснять.

Почему-то его отсутствие любопытства меня задевает. Разве он не хочет знать? Остальному миру, похоже, всегда мало сплетен о моей маме.

— Это просто странно, — говорю я, глядя на траву.

Бен смотрит на меня.

— Да?

— Быть здесь. Знать, что она была здесь. И даже не знать точно, что произошло, кроме того, что показывали в новостях.

Он переносит вес на одну ногу, скрещивая руки на груди.

— Она тебе так ничего и не рассказала.

Я качаю головой. Сейчас он отпустит какое-нибудь ехидное замечание. Или спросит, что, по моему мнению, произошло, или попытается копнуть глубже в травму моей матери.

Но он лишь вздыхает.

— Знаю, ты не хочешь об этом говорить. И я не буду тебя просить. Но я знаю, каково это — выйти из ада и получить ледяной прием от людей, которые должны быть на твоей стороне. Что бы ни случилось здесь все те годы назад, твоя мама — жертва. И ты тоже.

Я ощетиниваюсь.

— Я не...

— Я к тому, что это нормально — чувствовать себя дерьмово, — говорит он, примирительно поднимая руку. — Даже в этом великолепном месте.

Моя защита спадает, и я понимаю, что близка к слезам, пораженная его пониманием. За все мои тридцать один год мне никогда не позволяли чувствовать к маме то, что я хочу. Всегда речь шла о том, чтó я должна чувствовать: что я должна гордиться, быть благодарной или стыдиться.

Бен хлопает себя по бедру.

— Ну что, идем?

Я не могу сдержать улыбку.

— Идем.

Мы идем бок о бок обратно в лагерь. Мы ушли дальше, чем мне казалось, и я вся трепещу от того факта, что нахожусь наедине с Беном. Я искоса поглядываю на него. Его взгляд устремлен прямо перед собой, но время от времени он оглядывает местность — привычка, впечатанная в него на всю жизнь, подозреваю. Он держит руку рядом с табельным оружием: большой палец зацеплен за карман карго, а остальные пальцы висят в нескольких дюймах от пушки на бедре.

— Как думаешь, в кого тебе придется здесь стрелять? — спрашиваю я. Мне действительно хочется знать.

Он вздыхает — отрывистый выдох, почти похожий на смешок.

— Если ты сейчас пошутишь про деревья...

— Нет, мне просто любопытно. Ты обязан носить его с собой?

— Да.

— По закону?

Его губы дергаются в полуулыбке. Я тихо торжествую; мне нравится его удивлять.

— Это для нашей безопасности.

— Чтобы защитить нас от грызунов.

— Да.

Несколько мгновений мы идем молча.

— А как насчет травы?

Он хмурится, взглянув на меня.

— Травы?

Я вытягиваю руки ладонями вниз, лаская кожей изгибающееся зеленое море. Он наблюдает, все еще хмурясь, и останавливается. Я тоже останавливаюсь, глядя на него. Разве он этого не заметил? Разве не почувствовал, как она следует за нами, жадно наклоняясь в нашу сторону? Я упиваюсь выражением его лица, когда в его голове что-то встает на свои места.

— Она... движется, — говорит он, протягивая руку. Трава дрожит, реагируя на его прикосновение так же, как и на всех нас: с голодным благоговением. Он переворачивает руку, проводя костяшками пальцев по зелени, и у меня перехватывает дыхание. Я почти чувствую это: шершавость его рук, его мозолистые ладони на своей коже.

Я смотрю, как выражение его лица сменяется от замешательства к недоверию, а затем к тихому благоговению.

— Ну охуеть теперь, — говорит он. — Это прекрасно.

В его голосе звучит изумление. Его слова бьют в голову, как вчерашнее вино, вызывая легкое головокружение и жар. В порыве почти безумия я понимаю, что хочу прижаться своими губами к его, вдохнуть эту похвалу, словно она адресована мне.

— Как это возможно? — спрашивает он.

— Я не знаю, — выдыхаю я. — Я еще не проводила тестов. Но думаю, это похоже на тот вид папоротника на Земле, который реагирует на физическое прикосновение.

Он поднимает брови.

— Это ведь не опасно, так?

Мой взгляд снова падает на его руки. Он все еще перебирает пальцами сочные травинки, выражение его лица задумчивое, словно он хочет понять это на клеточном уровне. Мне приходит в голову, что объективно в этом нет ничего сексуального. Это просто мужчина, трогающий траву. Но когда он проводит пальцем по особенно податливой серебристо-зеленой травинке, клянусь, я чувствую это. Мне даже не нужно представлять ощущение его руки, теплой и твердой, скользящей от моей талии к ребрам. Я чувствую, как его большой палец задевает нижнюю часть моей груди, и с резким вдохом я...

— Ладно, пошли, — говорит Бен. — Я умираю с голоду. Ничего не ел с самого завтрака.

Я резко возвращаюсь в реальность, и в животе разливается унижение. У меня тут яркие фантазии о человеке, который, по сути, мой босс, только из-за того, что он заинтересовался травой. Мне нужно было с кем-нибудь переспать перед отлетом.

— Ага, — говорю я; мое лицо горит.

Но Бен этого не замечает, или замечает, но решает никак не комментировать. В любом случае я ему благодарна.

К тому времени, как мы возвращаемся в лагерь, Джулиан и Дарси продолжают увеличивать и без того немалую брешь в запасах вина. Полог главной палатки откинут и закреплен, и оттуда пахнет так, будто Дарси что-то готовит.

Прежде чем мы доходим до палатки, Бен касается моей руки, заставляя меня остановиться.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь, но просто... не уходи больше одна. Пока я не дам добро. Поняла меня?

Я киваю, остро чувствуя место, где его пальцы только что задели мой рукав.

— Да, поняла.

Он усмехается.

— Просто... притворись на пару секунд, что я твой старший по званию.

По моему телу пробегает дрожь.

— Да, сэр.

Он ухмыляется.

— Хорошо. А теперь пошли посмотрим, что там у нас на обед.

Я иду следом за ним, ненавидя то, что чем чаще я называю его «сэр», тем больше мне это нравится.

Обед гудит от энергии предвкушения. Нам не терпится начать исследования, начать собирать образцы и проводить тесты. Пока что всё, что мы видели, — это трава, небо, далекий лес и еще более далекие горы. Оказывается, Дарси и Джулиан потратили остаток утра на установку лабораторной палатки и готовку.

Наш обед — это простая трапеза из остатков рагу, еще большего количества овощной эссенции и консервированного хлеба. Я воздерживаюсь от вопроса Дарси, что это, блять, за консервированный хлеб такой, гадая, как долго подобное может храниться без холодильника. Все наслаждаются вином, кроме меня.

Как бы мне этого ни не хотелось, я не могу перестать думать о рации моей матери. Зачем ей было оставлять ее там? На нее напали? Ее вырвали у нее из рук? Я зацикливаюсь на моментах между тем, что есть в официальных отчетах; на трещинах, куда вещи могут провалиться и оставаться скрытыми десятилетиями.

— Эй, — произносит Дарси, легонько толкая меня локтем. Бен и Джулиан оживленно спорят о пушках, предмете, в котором Джулиан теперь считает себя экспертом, к явному раздражению Бена. Присутствие Дарси внезапно становится интимным и добрым, ее внимание приковано только ко мне.

— Ты в порядке?

Я знаю, о чем она на самом деле спрашивает. Как ты себя чувствуешь после того, как забрела на равнину и словила диссоциативный эпизод, без сомнения, из-за эмоционального потрясения от возвращения на чужую землю, которая навсегда сломала твою мать, а вслед за ней и тебя?

На какое-то безумное мгновение я подумываю ответить честно: что я чувствую себя дерьмово. Я думаю о траве на своей коже. О том, что я чувствовала, когда мне казалось, что я погружаюсь в землю, разлагаясь, и меня тошнит, мутит, но в то же время... это похоже на то, как кривая линия встает на свое место. Я смотрю на мозаику своей жизни, и впервые она складывается в полное, яркое изображение, становящееся ярче с каждой секундой. Неважно, что в это изображение вплетен страх, вместе с правдой, которую я не хочу знать.