Поглощённая (ЛП) - Смиттерман Мег - Страница 24

— Бен, — шепчу я.

— Ммм? — бормочет он, всё еще одурманенный сексом, всё еще твердый. Он тянется вверх, словно чтобы коснуться моей челюсти томными пальцами, и замирает. Его взгляд устремлен мимо меня, на траву вокруг нас.

Вот только это не просто трава. Это пылающее море залитых лунным светом цветов.

Бен протягивает руку, чтобы коснуться одного из цветков. Загипнотизированная, я наблюдаю, как кончик его пальца задевает нежные края бледных, как ночь, лепестков. Медленно, почти нерешительно, словно боясь, что он сбежит, цветок обвивается вокруг его пальца, а его стебель удлиняется, как цепкая лоза. К нему присоединяются другие цветы, букет оплетает его пальцы, пока вся рука не покрывается бутонами.

Издалека ко мне приходит мысль: Это то, что случилось с Джулианом.

Сделай что-нибудь, Джилл.

Но я не могу. Я тоже очарована. Кожа гудит, соски твердеют. Желание снова захлестывает меня, и я ничего не могу с этим поделать.

— Ты это видишь? — выдыхает Бен, и я отстраненно понимаю, что он не боится. Он в благоговении. — Цветы. Они такие красивые. Идеальные. Как на картине.

Эти слова возвращают меня к реальности. Всё приобретает резкость.

— Нет, — выпаливаю я, слезая с Бена и вскакивая на ноги, дергая цветы. Всё еще теплая сперма стекает по внутренней стороне моего бедра. — Не трогай его. — Я давлю мягкие лепестки в руках, в панике отрывая стебли, пока рука Бена не освобождается.

Я стою там, дрожащая, обнаженная среди ненавистных цветов.

— Джонс? — говорит Бен, всё еще полулежа в обожженной цветами траве, приподнявшись на локтях.

— Одевайся, — приказываю я, стараясь звучать смело, но голос предает меня. — Сейчас же. И не прикасайся к цветам.

Он хмурится, открывает рот, словно собираясь задать вопрос, но затем передумывает. Он один раз кивает и начинает подниматься. Я уже наполовину одета, моя куртка исчезла в зарослях цветов. Я смиряюсь с её потерей, сую ноги в ботинки, не утруждая себя шнуровкой. Как только ноги Бена оказываются в ботинках, а куртка повисает на одной руке, я хватаю его за руку и тащу обратно к лагерю.

Он послушно идет следом, всё еще одурманенный сексом или чем-то еще. Мне страшно даже думать об этом. Сердце отбивает стаккато в горле, и я отказываюсь думать о том, что было бы, не окажись я рядом. Если бы Бен остался один в траве.

И зачем я нас сюда привела?

По пути к палатке Джулиана он останавливает меня, сжимая мою руку и притягивая к себе.

— Джонс, что происходит?

Я смотрю на него снизу вверх.

— Мне нужно убедиться, что с Джулианом всё в порядке.

Он качает головой, моргая, вглядываясь в темноту.

— Эти цветы… Они появились из ниоткуда. Это было…

— Если ты скажешь «идеально, как на картине», я застрелю тебя из твоего же пистолета, — огрызаюсь я.

Его лицо становится серьезным.

— Я что-то пропустил?

Я хватаю его за воротник и притягиваю к себе, наслаждаясь его теплом, его запахом. Он удерживает меня своим взглядом, сладким и греховным, словно хочет позаботиться обо мне, словно хочет растерзать меня. Его зрачки всё еще немного расширены, немного слишком темные.

— Блядь, — шиплю я. Только не он. Оставьте его в покое. Почему не я вместо него?

— Что не так, Джонс? — спрашивает он, заправляя прядь моих волос за ухо. Он наклоняется, целуя меня в ухо. — Такая красивая.

— Бен, — говорю я, цедя слова сквозь зубы, стараясь оставаться спокойной, здравомыслящей, дееспособной. — Сделай одолжение, принеси мне немного воды? А я проверю Джулиана.

— Хорошо, — говорит Бен, моргая, и мне кажется, что его зрачки начинают сужаться.

Слава богу.

Он поворачивается, чтобы уйти.

— Не покидай лагерь, — добавляю я, ненавидя то, каким жалким и испуганным звучит мой голос. — Пожалуйста.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Не волнуйся.

Я не хочу, чтобы он уходил, но мне нужно поговорить с Джулианом. Мне нужно узнать, что они знают о моей долбаной матери.

— Только поторопись.

Бен вскидывает руку в знак согласия и растворяется в ночи.

Палатка Джулиана пуста.

Я стою там какое-то время, надеясь, что они появятся передо мной. Надеясь, что я ошиблась, зашла не в ту палатку. Но я не ошиблась. А Джулиан исчез.

И тут я вижу её: его рация, брошенная на полу.

— Проклятье, Джулс. — Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но что-то не так. Это не рация Джулиана. Это рация моей матери. Но как…

Мысль обрывается и растворяется в пустоте. Я верчу рацию в руке, и что-то привлекает мое внимание. Что-то, чего я не замечала до того, как забросила эту штуку под кровать. На боку рации, прямо на шве, в пластике вырезан треугольный паз. Сгорая от любопытства, я просовываю ноготь в шов. Возникает легкое сопротивление, а затем задняя половина рации поддается, отделяясь от остальной части устройства.

Я держу обе половинки на ладонях, их внутренности обращены ко мне: провода и батарейный блок, технологические кишки. Это моя мама сделала этот паз? Что я ищу?

И тут я вижу это — что-то на внутренней стороне задней панели рации. Что-то, чего, я почти уверена, там быть не должно. Я бросаю вторую половину рации; она с глухим стуком падает на брезентовый пол. Оторванный кусок армированного скотча удерживает два предмета на задней панели. Один — ярко-розовый и прямоугольный, кричащий в ночи. Другой — металлическая полусфера с бледным, пульсирующим светом в центре. Я отклеиваю скотч, беря предметы пальцами.

Я сразу понимаю, что это за полусфера. Одна её сторона липкая, предназначенная для крепления к любой поверхности, но она пробыла здесь тридцать два года. Клей ослаб. Если бы её не примотали к рации скотчем, она бы уже давно отвалилась. Не могу поверить, что она всё еще работает спустя столько времени, что часы Бена засекли её. Это маячок-локатор.

Во рту мгновенно пересыхает.

Я деликатно поднимаю двумя пальцами другой предмет, розовый прямоугольник. Это мини-кассета.

Мое сердце начинает биться чаще.

Это была кассета моей матери. Она оставила её с намерением, чтобы её нашли.

Для кого? Для меня?

— Джулиан? — произношу я дрожащим голосом. Что, это они её сюда положили? Как будто они прячутся под кроватью, готовые выпрыгнуть и заявить, что я участвую в шоу розыгрышей?

Я сажусь на койку, ломая голову. Мне нужен планшет, но он есть только у Бена. А он… подождите. Мои часы.

Я почти не дышу, вставляя кассету в крошечный отсек на моих часах. Экран мерцает и гаснет. Затем начинает воспроизводиться видео. И я сразу узнаю это место. Это лес. Звука нет; только зернистые, темные кадры извивающейся фигуры. Видео слишком мелкое, чтобы разобрать, кто это, но я знаю её.

Это Эндрюс.

И она опутана лозами, объята ими с головы до ног, подвешена в воздухе между деревьями, словно выставлена напоказ. Распята, боготворима, уничтожена. Лозы бурлят вокруг неё, и она содрогается. Агония? Экстаз?

Видео становится размытым, словно тот, кто снимает, быстро движется. А затем внезапно становится намного ближе. Я вижу её лицо, даже на некачественном видео на крошечном экране. Её глаза закрыты, голова запрокинута, рот широко открыт в чем-то, похожем на оргазмическое удовольствие.

Одинокий белый цветок распускается из её рта.

Видео снова дергается, затем обрывается.

Несколько секунд статической темноты, а затем начинается другая запись. На этот раз это водопад. Белый поток воды похож на соль или снег.

Видео обрывается.

Вот и всё.

Почти неконтролируемо дрожащими пальцами я извлекаю кассету и сую её в один из карманов. Меня поражает нечто, что я не могу отрицать. Я чувствую это нутром, в потоке своей крови, в самой своей ДНК: моя мать оставила эту кассету для меня.

Она оставила рацию для меня. Она знала, что у неё будет ребенок, такой же, как она. И она каким-то образом знала, даже если бы сделала всё возможное, чтобы остановить её, будь у неё такая возможность, что однажды её дочь вернется сюда.