Поглощённая (ЛП) - Смиттерман Мег - Страница 16

— Эндрюс пошла первой, не так ли? — не унимается Дарси. — Ушла в лес и не вернулась.

Я не хочу думать об Эндрюс.

— Нет, давай не будем...

— Задокументирована ссора между ней и твоей матерью, — продолжает Дарси, делая шаг ко мне. — Они чуть не подрались.

— Это преувеличение. — Еще один слабый протест.

Дарси корчит гримасу. Лицо, которое говорит: Не обманывай себя.

— Моя мать была не такой, — вызывающе выплевываю я.

— Я просто констатирую факт. — Дарси шмыгает носом с такой небрежностью, что мне внезапно хочется броситься на нее. — Сама понимаешь, как это выглядит.

Я долго выдерживаю ее потемневший взгляд.

— Еще вопросы о том, что моя мать — убийца?

— Пока это всё, — говорит она.

И то, как она произносит эти три ленивых слова, словно именно я должна нести на себе основную тяжесть всего того, что видела моя мать, и всего, что она потеряла, всего, чего у меня никогда не было, что-то надламывает во мне.

— Нет, продолжай, — настаиваю я, поворачиваясь к ней. — Давай, Дарс. Разве ты не хочешь узнать все грязные подробности, которые я, должно быть, скрываю? Может, тебе нужны какие-то советы. В этом дело? Надеешься на совет от дочери убийцы к убийце?

Поначалу Дарси никак не реагирует. Она только смотрит, ее взгляд настолько напряжен, что я делаю шаг назад. Мне не следовало этого говорить. Мне, блядь, действительно не следовало этого говорить. Я знаю, что она не причинила бы нам вреда, никому из нас, но то, как она смотрит на меня сейчас... что ж, может быть, я не так уж и уверена. Мы далеко от лагеря. Она выше и сильнее меня. Если я свяжусь с Беном по рации, а Дарси действительно захочет, она найдет способ убить меня до того, как он до нас доберется. Мы обе это знаем.

После бесконечного молчания она моргает. Разминает шею.

— Пошла ты, Джилл Джонс.

— Пошла ты, — бросаю я в ответ.

Она сужает глаза, затем пожимает плечами.

— Он этого заслуживал.

Я издаю медленный, дрожащий вздох.

— Я знаю.

— Убийство твоего бывшего, который применял к тебе насилие, изначально морально допустимо, как ты сказала.

— Ну, это было...

— Ты сама сказала.

— Это было до того, как ты повела себя как мудачка.

Она свирепо смотрит на меня, и на мгновение страх снова подступает к моему горлу, и я давлюсь им. Это не Земля. Мы в триллионах миль от всего. Кто бы пришел на похороны?

— Мне нужно больше кофе, — заявляет Дарси. — И я устала смотреть на твое жалкое, перепуганное лицо.

Прежде чем я успеваю остановить ее, или извиниться, или как-то попытаться загладить образовавшуюся между нами трещину, она разворачивается на каблуках и широким шагом направляется обратно к лагерю. Оставляя меня одну, в полном одиночестве, в глубине леса.

Мне стоит пойти с ней. Если я этого не сделаю, Бен разозлится. А я не хочу, чтобы он отчитывал меня, и меньше всего потому, что боюсь, мне это может понравиться. Мне стоит плестись за Дарси, как побитой собаке, и молить Бога, чтобы она меня простила. Потому что этот выпад был явно ниже пояса, и я это понимала. Моя мама — это одно, но то дерьмо, через которое прошла Дарси... это совершенно другое. Я знаю, что этот мудак сделал с ней. Она не убийца. Она защищалась. Судья с этим согласился.

Но то, как она посмотрела на меня, было ужасающе. Впервые я испугалась ее.

Я ловлю себя на том, что бреду всё глубже в лес.

Это не сознательное решение, но оно кажется правильным. Может, всё дело в допросе Дарси, но здесь я чувствую близость к матери. Словно слышу её голос в слабом шелесте листьев.

Поэтому я следую за памятью о ней, об этой женщине, которая говорила, что так сильно меня любит, но так и не смогла сделать меня полноценным человеком. Во мне всегда чего-то не хватало. Она так и не позволила мне узнать отца, кем бы он ни был. Она никогда не открывалась мне. И вот я здесь, ищу всё, что она могла бы дать мне в своих воспоминаниях, в этом далеком месте, где её жизнь разрушилась.

Теперь повсюду валуны и выступающие куски скал и земли, по лесу становится всё труднее передвигаться, чем дальше я захожу.

Я слышу его прежде, чем вижу, — низкий гул вдалеке. Водопад. Должно быть, это он.

Окрыленная этой новой целью, я ускоряю шаг. И когда я огибаю покрытый мхом уступ, вот он. Вода обрушивается через край промокшего темного камня, пенисто-белая, в ледяной ручей внизу. Я представляю ледники, питающие этот водопад, как и реку на равнине.

Это просто водопад. Это просто лес. Но я не могу перестать думать о том, что моя мать когда-то была здесь, стояла прямо на этом месте, смотрела на этот самый водопад. Он так прекрасен. Похож на картинку, которую я в детстве вырезала бы из старого учебника истории и приколола бы на стену — алтарь давно ушедшей ослепительной красоты.

Я глубоко дышу, вдыхая густой воздух. Это здесь иначе, чем на равнине. Воздух плотнее, почти осязаемый. Присутствует ощущение нереальности. Шум воды — единственный звук.

Мне это было нужно — побыть одной, вдали от остальных. Я не хочу признаваться в этом самой себе, но каждый вопрос Дарси ощущался как нож между лопаток. Моя мать никого бы не обидела. Не смогла бы. И уж точно не Эндрюс.

Я разочарованно выдыхаю.

Я не могу позволить Дарси задеть меня. Я просто посижу здесь и наслажусь водопадом, возьму несколько образцов и отправлюсь обратно в лагерь. Если повезет, я вернусь как раз к обеду.

Я устраиваюсь на покрытом мхом камне и смотрю.

Водопад каскадом спускается с каменного уступа, вокруг которого лес карабкается вверх, к снежным вершинам. Наш лагерь находится у подножия гор, их склоны бледно-пурпурные на фоне неба, но сейчас из-за деревьев я их не вижу.

Думаю, я могла бы забраться туда, на вершину водопада. Там есть неровные углубления, заболоченные уступы, которые могли бы послужить импровизированными ступенями. Я вижу себя стоящей, движущейся к поднимающейся земле, к падающей воде. Я вижу себя там, становящейся частью этого изрезанного ландшафта с каждым шагом, с каждым прикосновением кожи к скале, воде и мху, с каждым шагом по лишайнику и сланцу.

По спине пробегает дрожь.

Трепетание листьев привлекает мой взгляд. Я тянусь к растущему рядом папоротнику, завороженная его красотой. По коже бегут мурашки, а внизу живота разливается тепло. Я вытягиваю ладонь вверх, чтобы лист мягко лег на нее для осмотра. Этот вид папоротника мне не знаком — ну еще бы, — но он настолько похож на древние земные папоротники, что я немного опешила. Здесь всё похоже на Землю. Как будто кто-то сделал точную копию нашей планеты и поместил ее где-то далеко, с едва заметными отличиями.

Я окидываю папоротник критическим взглядом и замечаю нечто странное. Странное, но изысканное. Здесь нет никаких изъянов. Никаких разрывов или дырок от насекомых, никаких недостающих листьев, никаких щербинок. Он абсолютно симметричен. Каждая деталь папоротника совершенно безупречна. Я тянусь к другому листу, деликатно расправляя его на ладони. То же самое. Это идеальная, невозможная вещь.

Когда я провожу пальцем по листу, волоски на моей руке встают дыбом. Тепло в животе разгорается, сжимаясь внутри. Я ахаю от внезапного удовольствия.

Господи, неужели меня возбудил безупречный образец ботанического совершенства? Нет, это что-то другое. Что-то большее. Я не думаю о сексе. Я не собиралась испытывать подобных чувств.

Встав, я оставляю папоротник и подхожу к ближайшему дереву. Его ствол толстый, крепкий и серебристый. Его листья свисают длинными спутанными прядями, серебристо-зеленые в тенистом лесу. Будет ли и это дерево совершенным?

Деликатно, почти нерешительно, я кладу ладонь на прохладную кору. Я чувствую, как жизнь дерева пульсирует под моей кожей. Кора гладкая, но когда я провожу по ней пальцем, то обнаруживаю рельефные бороздки, и по мере того, как я так медленно ласкаю дерево... это скрытое удовольствие разворачивается внутри меня.