Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 27

– Помшерифа? – Ван Дэйк с тревогой смотрел на него. – Вам нехорошо?

Лютер отнял руку от стены лифта. Чувство невесомости подсказывало, что кабина быстро опускалась вниз.

– Все нормально.

– Вы побледнели.

– Побледнел? – Смех защекотал его горло, пробил себе дорогу и оказал освобождающее действие. – Мне еще никогда никто не говорил, что я побледнел.

– Никогда? Значит, вы должны чувствовать себя дискриминированным.

– Что?

– Пардон.

– Нет проблем, мистер ван Дэйк…

– Хьюго.

– Хуже, чем вышучивать цвет моей кожи, – это его игнорировать, лишь бы только не сесть голым задом в крапиву. Мой отец из Ганы. Я черный, как пустой космос, как часто говаривал мой старик.

– Вы никогда не видели себя побледневшим?

– Полицейские настроены скорее на то, чтобы бледнели другие.

– Ничто и никто не построены на цвете, – сказал ван Дэйк.

– В этом много хорошего и истинного, Хьюго. Но в тех местах, где меня не знают, в моей личной машине, в гражданской одежде, меня тем не менее останавливают в три раза чаще, чем вас. И тогда лишь немногие черные могут предъявить документ шерифа.

– Да, к сожалению. Что я хотел сказать: есть бледность, которая кроется глубже под кожей.

– И вы можете ее разглядеть?

– Посмотрите на меня. Я же эксперт по бледности.

– Знаете что, Хьюго? – Лютер указал на потолок. – Это в первую очередь из-за жуткого освещения в лифте.

– Это поправимо. A.R.E.S., не мог бы ты включить нам более приятное освещение?

И действительно, ван Дэйк в кабине выглядел еще бесцветнее, чем был на самом деле. Брови и ресницы светлые, зато еще отчетливее обозначены рытвины от его давних угрей. Лютер представил себе, как протекала подростковая жизнь этого мужчины. Совсем иначе, чем жизнь Эльмара Нордвиска, подумал он. О том не надо было много знать, чтобы представить его способность к самодемонстрации, которая давала о себе знать с юности, – располагающая внешность в паре с умом и хитро выставленная напоказ скромность действовали как на девочек, так и на их матерей. На последних так действовала развитая смесь из ума и благопристойности, что они всеми силами поддерживали – в предвкушении гламурного свадебного торжества – первые опыты флирта своих дочерей, от которых в свою очередь ускользало, с какой легкостью робкий юноша соблазнял их к тому, чтобы они соблазнили его. Досье Фиббса содержало и цветочки из бульварной прессы, согласно которым Эльмар вступил в прочные отношения – с неудавшейся поп-певицей по имени Лиза Мартини – только после множества заметных любовных похождений. А что ван Дэйк? Борьба за выживание. Служить вечным мусорным ведром, которому девочки платонически доверяли свои тайны, потому что им и в голову не приходило, что он нечто большее, чем бесполое существо без потребностей. Тип, у которого можно списать, но которого не приглашают на вечеринки…

Свет в лифте приобрел более мягкий тон.

– Ты смотри-ка. Ваш компьютер понимает иронию.

– Лучше, чем большинство его программистов. – Ван Дэйк отмахнулся: – Да не впечатляйтесь вы так уж. Обычные карточные трюки. Мы с их помощью выуживали миллиарды из карманов инвесторов. Как сказал бы Эльмар, это дерьмо всегда работает.

Дверцы кабины раскрылись. Застекленный проход тянулся до мерцающего фронта, на котором красовалась увесистая N «Нордвиска». За стеклянными стенами – пульты управления и мониторы, мужчины из службы безопасности. Шелковистый, вездесущий свет исходил не из какого-то определенного источника; казалось, его производило само помещение.

– А что это за служба охраны? – спросил Лютер, когда они шли к этому светящемуся фронту. – Откуда все эти люди?

– Мы сами их наняли.

– Не от стороннего подрядчика?

– Извините, – Ван Дэйк даже развеселился. – Здесь самое значительное исследовательское предприятие Соединенных Штатов.

– Несоизмеримое со степенью вашей известности.

Он улыбнулся:

– Самые красивые цветы расцветают тайно. «Нордвиск» – лидер на мировом рынке искусственного интеллекта, Пало-Альто – всего лишь ярмарка. Там ежедневно возникает что-нибудь новаторское. Настоящий биотоп для чокнутых, зверинец своего рода. Любой, кто попросит, получит экскурсию. Но мозги – здесь, в Сьерре, и эту информацию мы не хотим никому навязывать. Разумеется, охрану нашего комплекса мы не можем доверить в руки обычных ночных сторожей.

– Я бы предположил ваших противников скорее в лице китайских хакерских кругов.

– Вы не имеете представления о том, кто ведет за нами охоту. Технологические страхи – это как инфекция, как вирус. Противники цифровой трансформации предпочли бы нас истребить, не говоря уже о религиозных фантазиях уничтожения: нас ведь подозревают в том, что мы притворяемся богом. Проблема в том, что защитить вы можете только то, во что вы проникли интеллектуально. И «морские котики» с великим магистром в информатике на дороге не валяются. Но мы хорошо укомплектованы.

– Отлично. Поговорим о засекреченности.

– От китайских хакеров?

– Нет. – Лютер остановился. – Что в «Нордвиске» есть такого секретного, за что Пилар Гузман должна была поплатиться жизнью?

– Я и сам себя об этом спрашиваю.

– И?

– Мне ничего не приходит в голову. Мы считаем засекреченность контрпродуктивной.

– Вы шутите.

– Никоим образом.

– Тогда вы противоречите всем действиям любого правительства.

– И что? – Ван Дэйк посмотрел на него. – Что это приносит правительствам? Кризисы, войны, стагнацию. В этом мы противоречим и культуре инноваций Азии и Европы, где они ворочаются в кошмарах, что кто-то сможет украсть их красивые идеи. Но без обмена вы не продвинетесь вперед. Прогресс – это гуманитарный проект, помшерифа. Мы те, кто мы есть, лишь потому, что находимся в открытом обмене с теми, у кого есть хорошие идеи. Любой стажер в «Нордвиске» имеет свободный доступ к ведущему уровню. Большая часть наших разработок – это проекты с открытым исходником, к нему имеют доступ ученые со всего мира. Мы не заморачиваемся перегородками и иерархиями, они – смерть для любых инноваций.

– Итак, вы допускаете, чтобы другие снимали урожай ваших разработок?

– Пусть пользуются.

Лютер задумался:

– После того, как вы их запатентовали?

– Разумеется. Должны же мы зарабатывать деньги.

– Это проливает уже не столь мягкий свет на ваше великодушие.

– Ни в коей мере. – Ван Дэйк приложил палец к виску. – Может быть, мне следует разъяснить недоразумение. Не мы разрабатываем продукты. Это делают наши юзеры. В силу их потребностей, их желаний, их надобностей. Мы в некотором роде лишь посредники. Чтобы помочь человечеству, нам нужен доступ к данным человечества. А человечество нуждается в доступе к нам, чтобы подпитывать обратную связь. Не раз в год на собрании акционеров, не раз в день, а ежесекундно! Эволюция, деструкция, все, что подстегивает высшее человеческое развитие, осуществимо лишь совместно, и, честно говоря, нам не помешало бы немножко больше высшего развития, вы не находите? А засекреченность замедляет этот процесс. В 2050 году нас будет десять миллиардов в довольно проблематичной окружающей среде. Вы понимаете, что это значит? Мы не можем себе позволить замедление развития! Итак, да: мы верим в силу коллектива.

В лице ван Дэйка сияло солнце уверенности, и Лютер действительно понял. Он понял, как измученный угрями мальчик в конце концов решил битву в свою пользу: в какой-то момент ван Дэйк обнаружил свою улыбку и дар убеждать людей.

– Патентированию предшествует исследование, Хьюго, – дружелюбно сказал он. – Не рассказывайте мне, что у «Нордвиска» нет тайн.

Ван Дэйк кивнул:

– Идемте.

Увесистая N расступилась перед ними. Открывшееся за ней помещение уходило в высоту метров на пять или шесть. Круговые консоли, уставленные мониторами, клавиатурами, пультами переключения и принтерами, были распределены по освещенным площадкам, каждая из которых вмещала в себя дюжины рабочих мест. Лютер видел диаграммы, фотоснимки и числовые ряды на прозрачных дисплеях, голографические призраки в сосуществовании со старомодными штекерными панелями, на которые были налеплены бумажки, исписанные маркером. На открытых полках громоздились платы и ноутбуки, аналоговая чащоба посреди воплощения цифровой информации. Как в мультиплексном кино, изображения привычных и чужих миров покрывали стены, географические карты и схемы устройства загадочных машин – должно быть, гигантских, хотя внутри них никто не двигался для оживления воображения. Как раз это отсутствие человека и вдыхало жизнь в титанические конструкции, чье выжидательное существование могло проснуться к целеустремленной активности внезапно и без всякой видимой причины. Стены производили проекции, как они производили и свет, прямо-таки аттракцион иллюзий. Сходным образом нереальными казались и две молодые женщины, которых они видели сегодня из-за забора. Уставившись на мониторы, они оживляли помещение меньше, чем заполняли его призрачную пустоту. Лютер спросил себя, на какой глубине залегает это тайное помещение. Лифт мог опускаться с какой угодно скоростью, но его ускорения и торможения позволяли заключить, что спуск был почти свободным падением вниз.