Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 21

Великан поднимает голову от своего планшета и смотрит прямо в камеру. Тами даже отпрянула. Какой-то своеобразный момент: кажется, что он засек их троих в маленькой комнатке в Лойолтоне, – но на самом деле камера его совсем не интересует, и Лютер испытывает облегчение.

– Он не знает.

– Что? Не говори загадками.

– Что его снимают, – говорит Лютер. – Я имею в виду, он знает, что комплекс находится под видеонаблюдением для охраны, но о том, что Пилар смотрит и все архивирует, он не подозревает.

Вагоны останавливаются. Роботы берут перегрузку на себя и взгромождают ящики на платформу, где находятся грузовики. В зернистой дали прорисовываются знакомые очертания горной цепи, и Тами говорит запоздалое:

– Вон там пик Бекворта. Это горы Пламаса.

Снятые с юга. Разумеется.

– Ферма. – Лютер усмехается через ноздри. – Ну, ясно же! Мы на ферме.

– Где прошлой ночью якобы никого не было, – дополняет Рут. – Если верить ван Дэйку.

– Все-таки были. Охрана.

– Окей, это похоже на охрану. Они до такой степени настороже, будто рассчитывают на появление Годзиллы.

– Тами, достаточно. Покажи нам последнее видео.

Которое, как он надеется, раскроет им происхождение груза, а может, его свойства, ведь пока что они увидели только переходный мостик.

Дважды та же картина. Свободно парящий, без перил, мостик, снятый с точки его начала – или его конца, это как посмотреть. Несущие элементы на переднем плане находят свое соответствие там, где мост завершается, глаз камеры смотрит по центру и с некоторой высоты за прямолинейным движением и оставляют без ответа вопрос о длине, ширине и содержимом ящиков, как и о свойствах помещения, которое они пересекают. Лютеру кажется, что он видит переливы, вытекающие из одного в другое состояния столь смутной природы, что едва ли можно вести речь о тени или освещении. Сплошная непрерывность всех углов и стенок, без дна и крышки. В них всегда парит конструкция, не выказывающая никаких форм, поддающихся определению, и светящиеся тела искать напрасно. Единственно вратообразные выемки и двусторонние двери там, где они заканчиваются как обрезанные, позволяющие делать вывод о материальном ограничении.

– Почему мы видим двойную сцену? – удивляется Рут.

– Мы не видим. Тут стальной переносчик – слева равномерно светлый, справа свилеватый, как от материальной окраски. Естественно! Они осматривают мостик из противоположных перспектив. Образование, идентичное зеркалу в среде, отсутствие свойств которой кажется тем призрачнее.

– Что это, ради всего святого? – шепчет Рут. – Где это?

«Изменения и переливы его не касаются, – думает Лютер. – Скорее муар, извивание пространства, будто что-то движется вплотную под его поверхностью, бесцельно и вяло. Нет, еще другое. Нечто уже в пространстве, промеряет его, но все же невидимо, так что лишь искаженное действие мимолетности попадает в восприятие». Таймкод проходит деление в десять часов.

– Теперь надо бы постепенно что-то…

Обе камеры отключаются.

Внезапно экран наполняется белым шумом, потом опять возвращается мостик, сперва призрачно слабо, едва различимо в этой каше пикселей, быстро приобретая контуры и форму, снова остро-резкие. Лютер тянется через плечо Тами, останавливает, и они таращатся на замерший момент – на черные, как ночь, ящики в центре мостика. Становится ясен и размер обособленных конструкций – протяженностью в сотню метров, шириной с автостраду. Неизменно загадочно течет пространство, и Лютера охватывает представление, что ящики могут иметь свой исток в кружении и растягивании облаков, как из хаоса мозговых токов проступают слова и превращаются в ясные мысли. Он запускает продолжение фильма. Одни из ворот в «изголовье» мостика порождают вооруженных, в сопровождении роботов-грузчиков и бортовых грузовиков – следовательно, борозды – это рельсы; великан подходит к одному из ящиков и обнажает поле действия, остальные идут на дистанции, их автоматы на изготовку. Медленно выползает наверх ящик…

В комнате Тами было бы слышно упавшую иголку.

– Резервуар? – гадает Рут.

Молочно-бледная пластина, которая простирается на всю ширину, пульсирует от света. Прорисовываются очертания, намеки, аморфность, лишенная черт, как макроскопированный фрагмент черно-белого фото, и тем не менее то, что находится позади пластины, не вполне чужеродно. Это будит ассоциации так же, как и лишает возможности его отнести к чему бы то ни было. Лютер видит привычное в непривычном, подобно миру клеточных структур, но что он видит в действительности? Что он может видеть на расстоянии? Ящик отдален на пятьдесят метров, едва его черная броня расползется в стороны, как тут же смыкается снова, и игра теней скрывается от взглядов. И вероятно, все это было бы не столь путано, если бы в память Лютера не въелось последнее впечатление перед тем, как свет окончательно иссяк: что тени двигались едва воспринимаемым, столь же гипнотизирующим, сколь и отталкивающим образом – вызывающее содрогание растяжение и ощупывание, сонное и голодное, как будто что-то в резервуаре очнулось и теперь рвется наружу – в мир, к которому оно не принадлежит.

Когда они вернулись на террасу, в кафе было оживленно. Дарлин отделилась от своих разговоров с посетителями и подошла к ним.

– Ну? Случай решен?

– Безумие, – прошептала Тами, все еще не придя в себя.

– Этот мостик… – Рут надела свои темные очки. Вечернее солнце обрисовало ее черты мягче и проявило ту калифорнийскую девушку, которая в ней давно пропала. – Говорю вам, он впадает в грузовой лифт! Он протягивает это… это… черт, как бы это назвать…

– Пространство, – подсказал Лютер.

– Пространство, которое выглядит как закуска к поганой вечности, я имею в виду… – Ее руки двигались, пытаясь выудить слова. – Не проблема найти тот двор и ангар, но где тот проклятый мостик?

– Там же – на ферме.

– Очень глубоко в земле, – благоговейно прошептала Тами.

– В глубине земли? О чем вы говорите? – Дарлин переводила взгляд с одного на другого. – Звучит как одна из этих серий – «Очень странные дела».

Дарлин – уж ей ли не знать. По тому, как она поглощает эти сериалы, в фойе «Амазона» и «Нетфликса» давно бы уже должен красоваться памятник ей, кроме того, у нее роман с пенсионером, бывшим помшерифа, а ее сын уже половину своей жизни отдал борьбе с преступлениями. Никто не сравнится по эмпатии, богобоязни и жалобам на испорченность мира с Дарлин Опоку. Вместе с тем ее забота о невинности Тами ярко контрастирует с ее пристрастием к ужасно плохим сценариям.

Лютер смотрит на зелено-золотые горы запада – где-то позади них лежит Даунивиль. Он чувствует смутную тоску. Рут права, это никогда не кончится. Волна следует за волной. Солнце плавится на его лице и дает недолгое утешение. Между тем оно опустилось уже довольно низко, так что можно смотреть вдаль не щурясь, но перед глазами у него по-прежнему стоит мостик и те черные ящики. Кочующие тени, странствующий свет…

– Шар, – говорит он.

– Шар? – эхом повторяет Рут.

Тами отваливается спиной на дверной косяк и скучающе закатывает глаза:

– Ну, это же и так было ясно.

– Что было ясно, Гермина?

– Что помещение шарообразное. Твоя сраная вечность!

– Эй, – Лютер мягко тычет ей кулаком в плечо, – подбирай выражения.

– Это она сказала «сраную вечность», – оправдывается Тами, – а я только повторила.

У Рут такой вид, будто ее вдруг осенило, что и небо над Сьеррой можно было бы нарисовать на внутренней вогнутости шара. Потом она качает головой:

– Нет, там было еще что-то. Движущееся.

– Это шар, – терпеливо повторяет Тами. – Все остальное – случай для твоего окулиста.

– Так или иначе, сейчас мы туда поедем.

– Хорошо. Я знаю, где это.

– Я тоже, – говорит Лютер. – У меня в машине лежит выписка из поземельной книги и план участка. Ты останешься здесь.

– Папа! Я знаю точно, где это.