Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 4

— Хороший пес, не шумит попусту, — сказал рыжий десантник. — Сразу видно — умный. Не как наши некоторые, которые лают на своих.

— Он эсэсовца в плен взял, — похвастался Павел Ветров, который чувствовал себя героем дня, потому что все тянулись к связисту с Большой земли, как к главному источнику новостей.

— Да ну? — усомнился усатый здоровенный сержант из десантников.

— Честное слово, — подтвердил разведчик Гаспарян с рассеченной правой бровью, перевязанной бинтом наискось. — Я сам видел. Пес прыгнул из-за дерева, немца с ног сбил и руку прокусил, а тот орет, истекает кровью. А мы его — хлоп! — и связали да на волокушу кинули. Теперь в штабе у Жабо сидит, ждет приговора.

Десантники переглянулись. Потом кто-то рассмеялся.

— Ну, ребята, — сказал могучий сержант, — с такими бойцами и собакой нам сам черт не брат. Давай, что ли, знакомиться. Меня дядей Ваней все зовут. А вас как?

— Павел, командир взвода связи, — представился Ветров, пожимая руку сержанту по имени Иван, который назвался дядей Ваней. Впрочем, все его называли именно так за высокий рост и могучее телосложение.

— Арсен, — протянул руку Гаспарян.

— Сергей, — пожал его руку рыжий десантник из местных.

— Чодо, охотник, — кивнул эвенк, тоже присев к костру. Десантники не стали уточнять на кого он охотится. Но его особая удлиненная винтовка с оптическим прицелом сразу вызывала уважение.

Рукопожатия были крепкими. Война сближала незнакомых людей быстрее, чем годы мирной жизни.

Клавдия сидела у костра вместе с другими десантниками.

— А правда, что ваш командир видит в темноте? — спросил молодой парень, тот самый, что помог ей подняться, когда поскользнулась на склоне. — Нам партизаны рассказывали, что он через минные поля в темноте проходит.

— Нет, у него зрение обычное, — ответила Клавдия. — Просто у него собака обучена мины находить. Немецкая овчарка. Мы за ней шли след в след.

— А что ж у нас таких удивительных собак нет? — спросил десантник.

— Есть и у нас, — усмехнулась Клавдия. — Только не хватает на всех. Война, она большая. А служебных собак дрессированных для того, чтобы мины находить — мало.

Десантник задумался, потом спросил:

— А что сам Ловец? Он смерти совсем не боится? Слухи ходят, что не берут его пули.

Клавдия посмотрела на огонь.

— Все смерти боятся, — сказала она тихо. — Только он умеет действовать очень осторожно. Старается не подставляться под пули. Да и не имеет он права показывать свои боязни при подчиненных. Он же командир.

Подкрепившись у костра нехитрой походной едой, — жидким супом, разведенным из концентрата, который десантники делили с гостями, — Клавдия поинтересовалась, как обстоят дела с медицинской службой в корпусе.

— А где у вас тут госпиталь? — спросила она, оглядывая лагерь вокруг штаба. — Раненых куда свозите?

Десантники, сидевшие у костра, переглянулись. Сержант с обветренным лицом тяжело вздохнул, помешивая угли в костре длинной веткой.

— Нет у нас при штабе госпиталя, сестра, — сказал он глухо. — Точнее, был. Но теперь — нет.

— Как это — нет? — Клавдия нахмурилась. — А раненые? Их же куда-то девать надо?

— Да, эвакуировать приходится, — ответил молодой десантник, тот самый, рыжий и конопатый, что помог ей подняться на заледеневшем склоне. — Только не сюда. Лечить их здесь некому. Начальника нашей медслужбы убили. А с ним — почти всех врачей. Остальных мы к партизанам отправили. У них сейчас располагается наш лазарет. Я тоже санинструктор, как и вы. Студентом мединститута был до войны. Анатолием меня зовут. Сам в том бою находился при госпитале и все видел…

Клавдия замерла. Рядом с костром притихли и другие бойцы — и свои, и местные десантники.

— Рассказывайте, Толик, — попросила Клавдия тихо. — Как так вышло?

— Было это совсем недавно, в начале марта, — начал молодой санинструктор. — Бои за Ключи шли жестокие. Наши тогда вперед выдвинулись от Ключей, ближе к Варшавскому шоссе пытались пробиться. А в самих этих Ключах санитарная служба нашей бригады развернула полевой госпиталь в большом доме на окраине. В бывшей даче какого-то богатея. Как раз там, где было сподручнее — и к передовой близко, и от обстрелов, вроде бы, подальше. Так поначалу казалось. Все тогда надеялись, что еще немного, и прорвемся мы, а навстречу нам двинется 50-я армия. Да все пошло наперекосяк. Немцы поднажали. Танки на Варшавское шоссе подтянули. Так вот. Командовал в том госпитале военврач второго ранга Исаев. Очень хороший был человек. Лучшим хирургом считался во всем нашем десантном корпусе. В тот день бой за Ключи как раз в самом разгаре был. Немцы подтащили артиллерию и давай лупить по деревне. Снаряды, мины — все по нам летело. Внезапно и лазарет наш накрывать стало. Не прямыми попаданием, но очень близко бахало. Окна выбило вместе со ставнями и рамами, крыша разлетелась. Пол заходил ходуном. Осколки насквозь пролетали через тонкие стены дачных построек. И почти весь медицинский персонал, кто в тот момент был в доме, выбыл из строя. Кого наповал убило, кого ранило. Только меня не задело и еще двоих санитаров. Повезло, наверное. А из врачей в живых один только остался. Сам Исаев. Он тоже был ранен. Осколок попал ему в левый бок. Кровь хлестала, а бинтов и ваты не хватало. Но я был рядом и помог перевязать его. Кое-как остановил кровь. Потом убедил врача прилечь, чтобы не беспокоить рану.

— И что? — спросил подошедший к костру Липшиц. Комиссар тоже хотел послушать рассказ санинструктора.

Толик замолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил:

— Бой шел долго. Немцы атаковали волнами. Но и наши продолжали отбиваться. Отогнали немного фрицев. Во всяком случае, они перестали стрелять в сторону госпиталя. Но раненых в Ключах набралось очень много, их все несли и несли. Когда Исаев увидел, что новые тяжелые прибывают, и некому их оперировать, он приказал мне помочь ему встать. Я ему говорю, мол, не вставайте, товарищ военврач, а то вы истечете кровью. А он мне: «Бойцы истекают кровью прямо сейчас. Им надо помочь в первую очередь».

Клавдия опустила глаза. Она знала это чувство, когда долг сильнее боли, когда надо работать, не обращая внимания на собственные раны. Сама она так делала не раз под вражеским огнем. И она понимала того врача…

— И что было дальше? — спросила она.

— Он встал и начал оперировать, — сказал рыжий санинструктор. — Стоял у стола, держался за край левой рукой, а правой скальпель держал. Первого раненого мы с другим санинструктором подтащили. В живот его ранили, Исаев несколько осколков извлек. И все зашил, как надо. Потом второго приволокли с ранением в грудь. Так Исаев пулю достал, все сделал, как положено. Спас того десантника. Еще нескольких потом раненый врач прооперировал.

— Сколько же их было? — спросил Липшиц.

— После ранения он при мне сделал семь операций, — ответил Толик. — Последнюю — лейтенанту Петрову. Его хорошему другу. Еще до войны они подружились. Так лейтенанту осколки гранаты живот распороли. Кишки вываливались наружу. Исаев побелел, словно простыня стал, когда Петрова раненого увидел. Но зубы стиснул и принялся за дело. Шов за швом, сантиметр за сантиметром — почти все зашил, как полагается. Когда уже оставалось последний шов наложить, Исаев замер, выронил хирургический инструмент, упал прямо на пол. И больше не встал.

Клавдия промокнула глаза рукавом. В горле у нее стоял ком.

— И что, он умер? — спросил Липшиц.

— Скончался по дороге к партизанскому лазарету, — подтвердил Толик. — Мы с другим санинструктором погрузили его на сани, повезли к партизанам, но он так и не очнулся. Всему виной внутреннее кровотечение. Кровопотеря произошла слишком сильная, несовместимая с жизнью.

— А тот лейтенант? — спросила Клавдия.

Рыжий санинструктор, бывший студент, отрицательно покачал головой.

— Тоже не выжил. Слишком тяжелое ранение оказалось. Доктор Исаев его спасти не успел. Себе жизнь не спас, а ему — тоже не сумел. Но… — он запнулся, — он же не знал, что не успеет. Он боролся до конца.