Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 39

Ловец поинтересовался:

— И сколько ты в этой новой собачьей жизни?

«Три с половиной года. Щенком необученным был несколько месяцев. Потом дрессировка, собачья учебка. Потом служба в охране лагеря с поляками, потом фронт. Многое пришлось учить заново. Нюхать мины — например. Я такое, понятное дело, не умел раньше. А тут пришлось все полезное подхватывать и хорошенько запоминать, чему учили. Я чувствовал, что пригодятся навыки. Выживать по-собачьи тоже учился. Там не так просто все. Свора, своя иерархия, свои вожаки. Сначала слушался. Потом понял, как самому стать вожаком».

— Вожаков на переправе не меняют, — машинально сказал Ловец, переиначив старую мудрость про коней.

Рекс, или уже Андрей? Снова внимательно посмотрел на него. Ответил мыслями:

«Не меняют до тех пор, пока не придет тот, кто сильнее. Ты сильнее. Я признал тебя сразу. Не только, как вожака. Как брата по оружию. По нашему с тобой положению, о котором никто, кроме нас, не знает».

Ловец протянул руку, погладил собаку по голове. Пальцы дрожали — не от холода.

— Значит, земляк, — сказал он. — Почти. Афган — это не Бахмут, но тоже мясорубка та еще. Прости, что пальцы дрожат. Ком в горле, как про Бахмут вспоминаю…

«Понимаю, — ответил пес мыслями. — В Афгане я тоже видел много смертей, терял товарищей. А в душе все болит до сих пор, как вспомню. Каждый день. Каждый бой. Да и здесь не лучше. Каждый раз, когда вижу, как немцы убивают наших, сердце мое собачье кровью обливается. Здесь даже хуже, чем в Афгане. Там жара донимала, а здесь на войне лютый холод. Хорошо еще, что у меня шерсть есть. Немного греет, но все равно в мороз очень мерзну».

— А сейчас ты как? — спросил Ловец. — Контузия что-то изменила в тебе?

Рекс, вернее Андрей, ненадолго задумался, потом взглянул в глаза, послал мысли.

«Контузия эта была — как удар током. Что-то щелкнуло внутри и словно бы переключилось. Собачье нутро отступило. Человеческое — вернулось. Теперь снова помню все очень ясно из своей прошлой жизни. Свою смерть под Кандагаром. Свою жизнь до нее. Свою жизнь после — в шкуре овчарки. Раньше я прятал в себе человеческое. Боялся. Думал — если узнают немцы, то усыпят. Теперь — плевать. Тем более, что ты рядом и в обиду меня не дашь. Это я о тебе сразу понял. Ты из тех, кто стоит за своих до конца».

Пес поднял голову, посмотрел в глаза Ловцу.

'Ты тоже из другого времени. Из будущего, которое теперь и для тебя — прошлое. Я знаю. Я видел тот твой приборчик с яркими фотографиями, который ты показывал Клавдии в Можайске.

Ловец воскликнул:

— Ах ты, маленький мерзавец, подсматривал, значит, за нами?

Пес потупил взгляд совсем по-человечески. Потом снова поднял глаза и передал мысль:

«Извини. Так вышло. Ты сам приказал мне быть рядом…»

— Ладно, проехали, — сказал Ловец. — В конце концов, я тоже видел, как ты драл тех лагерных собак, что потом на минах подорвались.

А пес снова заглянул ему в глаза, послал новую мысль:

«Командир, ты говорил про какой-то Бахмут. Это где?»

— Артемовск. Донбасс. 2023 год, — коротко ответил Ловец. — Ты прошел Афган. Я прошел Бахмут. Оба знаем цену жизни и смерти. Оба умерли там и воскресли тут. Почему — не знаю. Но, раз так получилось, то продолжим сражаться. Ты ведь тоже воин, хоть и четвероногий.

«Ты воскрес человеком. Я — собакой. Тебе повезло больше. Вопрос: почему и зачем нам судьба дала второй шанс?»

— Зачем? — Ловец усмехнулся горько. — Может, все-таки затем, чтобы эта мясорубка войны сожрала поменьше жертв?

Пес кивнул, совсем, как человек, взглянул на Ловца.

«Может, затем, чтобы мы помнили. Чтобы не забывали, что война — это всегда, в любом времени, одно и то же. Кровь, грязь и смерть. И свои, которых надо спасать от врагов. Поверь, я очень рад, что нашел тебя. Три с половиной года в этой шкуре. Один. Без единого слова. Ты даже не представляешь, каково это — молчать. Слышать все, понимать, но не суметь ответить».

— Теперь можешь говорить со мной, — сказал Ловец. — Мысленно я тебя всегда слышу, если в глаза смотришь.

«Ты слышишь, потому что мы оба переходы сквозь время прошли. Вот канал телепатический и открылся. Я читал про подобные вещи в фантастических книжках. Так что можем общаться, пока я не умру».

— Не умрешь, — жестко сказал Ловец. — Я не дам.

«Командир, — в мыслях собаки-попаданца вдруг проступила какая-то горькая усмешка, — ты такой же шальной, как мой комроты Бондаренко. Тот тоже говорил: „Не умрешь, я не дам, прикрою, если что“. А сам погиб через две недели от шальной пули. В том бою, что и я потом. Только он — раньше на несколько часов».

— Я живучий, — сказал Ловец. — Все говорили у нас в располаге под Бахмутом, что я упрямый и непробиваемый, как танк.

Они помолчали. Вокруг суетились санитары, принимали раненых, относили в сани тех, кого нужно было везти куда-то дальше.

— Вот что, Андрей, — сказал Ловец псу тихо, улучив минутку, когда рядом никого не было. — Давай-ка, брат, я буду теперь называть тебя не Рекс, а Афганец. Так мне будет проще. Да и тебе пора уже новое имя заиметь. Не немецкое.

Когда уже рассвело, Ловец забылся тяжелым сном, растянувшись на жесткой лавке. Ему приснился Бахмут. Не тот, что показывали в новостях. А тот, что остался в подкорке — вонь мясной гари, перемешанная со сладковатым запахом разложившейся плоти. Он снова сидел в их располаге в подвале разбитой хрущевки, сжимая гитару. Не оружие. Обыкновенную гитару, найденную в развалинах брошенной. Пальцы щипали струны, извлекая мелодию. Подростком он баловался игрой на этом инструменте. Теперь играл для своих. Для Васи-«Шухера», для Паши-«Шамана», для их командира Сереги-«Охотника» и для фельдшера Сани. Они улыбались, грязные, злые, уставшие. Они верили в него, в снайпера их штурмовой группы. Как сейчас десантники верили в майора Епифанова.

А потом прилетела вражеская ракета «Хаймарс». Перекрытия подъезда сложились внутрь, как карточный домик. Гитара хрустнула, пробитая осколками. Ловец пополз в темноте, задыхаясь в пыли, поднятой взрывом. Он полз, царапая ногтями бетонную крошку, и нащупал лицо Шухера. Теплое, липкое. Раздавленное упавшим куском бетона.

— Ты обещал выжить, — сказал Шухер во сне голосом Ковалева. — Ты обещал, Ловец!

Ловец проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Рука сама метнулась к кобуре с «ТТ», но рядом был всего лишь Ковалев. В свете коптилки лицо разведчика казалось вырезанным из старой бересты.

— Товарищ майор, — шепотом сказал Ковалев. — Разведка вернулась. Плохие новости. Немцы нас ждут.

Ловец сел, потер лицо. Левая щека, задетая осколком, саднила. В землянке рядом с деревней Вертерхово, которую выделил им Жабо от щедрот, пахло сырой землей, махоркой и потом. Рядом, свернувшись калачиком, дремал пес-попаданец, но уши его торчали, как радары.

— Докладывай, — приказал Ловец Ковалеву.

— У Милятино не протолкнуться. Немцы перебросили туда пару полков. Не эсэсовцы, отборные пехотинцы. И главное, товарищ майор, — Ковалев развернул карту, подсвечивая фонариком, — они словно бы знают наш маршрут. Старые просеки заминированы. На высотах — пулеметные гнезда с перекрестным огнем. Мы нашли свежие окопы. Сориентированы именно с юга на север.

— Сориентированы, чтобы нас встретить? — Ловец почувствовал, как по спине побежал холод, не имеющий отношения к мартовскому утру.

Ковалев подтвердил:

— Так точно. У них там, в штабе, кто-то умный сидит. Он проанализировал наши вылазки. Немец понял, что мы всегда обходим через леса и бьем в тыл. И теперь они принимают меры. У них там на направлении в сторону Варшавского шоссе вдоль всего Милятинского водохранилища и речки Вороня к западу от него не просто засады, а эшелонированная оборона.

Ловец задумался. В голове защелкало, как в счетной машинке. «Просчитали, суки! Все-таки просчитали! Раньше я играл партитуру один, как хотел. Теперь и у немцев нарисовался свой дирижер».