Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 32

Чодо почувствовал, что новая винтовка начала клинить. Когда он перекатился на новое место, случайная пуля чиркнула по его «Светке», выбив оружие из рук. На вид осталась просто выщерблина и глубокая царапина, но затвор с того момента ходил туго. Очередной выстрел стал последним. Пуля вошла финну в плечо, но не убила. Тот упал, закричал что-то по-своему и сполз за ствол сосны. А затвор «СВТ» заклинил окончательно.

Эвенк тихо выругался на своем языке. Он опустил бесполезную винтовку и начал осторожно пробираться ближе к обозу, надеясь взять там какое-нибудь другое оружие. Внезапно из-за сосны справа выскочил финн, который обошел позицию снайпера по дуге и подобрался вплотную. Рослый широкоплечий парень вскинул карабин, целясь в кого-то из обозников. Тут он заметил сбоку от себя за мерзлыми кустами подлеска Чодо и начал поворачивать ствол в его сторону, но не успел. Таежник был быстрее. Он выскочил из кустов с проворством хищного зверя и ударил ножом.

Острая сталь вошла финну в шею, перерезав артерию. Враг захрипел, выронил карабин, схватился за лезвие обеими руками в бесполезной попытке вытащить. Он осел в снег и умер. А Чодо, завладев вражеским карабином, тут же выстрелил в другого финна. Вот только, как выяснилось, патрон в трофейном карабине оказался последним. Приходилось перезаряжать.

А на выстрел сразу выскочил из-за ближайшего дерева еще один противник. Тоже высокий с бешеными глазами. Он выстрелил, но не попал. Чодо Баягиров успел упасть и перекатиться прямо ему под ноги, вогнав нож снизу-вверх в живот. Финн заорал, но не упал. Он не выстрелил, а попытался ударом приклада размозжить Чодо череп. Эвенк не успел полностью увернуться, принял удар на левое плечо.

Боль была мгновенной, ослепляющей. Чодо упал, но тут же вскочил и кинулся не в сторону, а навстречу врагу. Поднырнув под его руки, таежник снова нанес удар ножом. Но здоровенный финн опять не умер и даже не потерял сознание. Он лишь выронил карабин, схватившись с эвенком в рукопашную. Они оба повалились в какой-то промерзлый куст. Финн был сильнее, больше и тяжелее. Но он был ранен и это обстоятельство уравновешивало силы противников.

Финн вцепился в правую руку таежника, не давая ему нанести новый удар ножом. А Баягиров навалился всем телом и обхватил рукоять ножа двумя руками. Превозмогая боль в левом плече, он пытался продавить лезвие до горла врага. Но раненый финн сумел резко изменить положение. Саданув коленом эвенку в пах и перекатившись, он сбросил с себя охотника и выхватил из ножен свою финку.

Внезапно Чодо, лежа на снегу, отброшенный в кусты, нащупал рядом выпавший в драке карабин. И таежник сразу ударил им финна. Попал прикладом в лицо. Вроде бы удачно заехал по носу. Финн взвыл, попытался полоснуть ножом, но длина карабина не позволяла достать до Чодо. А эвенк ударил еще раз. Сильнее. Попал в висок. Хрустнула кость черепа. Финн осел, упал в снег и больше не шевелился.

Липшиц залег за стволом старой березы, прижав «мосинку» к плечу. Он видел финна. Тот прятался за толстой сосной метрах в двадцати пяти — тридцати. Только край маскхалата, лишь смутная тень в темном лесу, слегка подсвеченном далекими вспышками осветительных ракет. Комиссар выдохнул, плавно нажал на спуск. Звук выстрела показался оглушительным. Пуля ушла мимо, сбив кусок коры в полуметре от цели. Финн ответил мгновенно — длинной очередью на подавление. Пули зацокали по березовому стволу, заливая Липшицу лицо щепками.

— Да что же такое? Откуда их столько взялось в этом лесу? — прошептал комиссар, перезаряжая.

И тут он понял, что ничего не видит. Шапка с головы упала, а глаза заливало теплым и липким. Он провел ладонью и понял — кровь. Пуля чиркнула по лбу, глубоко содрав кожу. А он даже и не сразу почувствовал в пылу боя. Он вытер глаза пальцами, промокнул рукавом. На мгновение зрение прояснилось. Финн перебегал к другой сосне, на ходу перезаряжая автомат. Липшиц вскинул винтовку, поймал силуэт в прицел, выстрелил.

Мимо. Такого с ним не было со времен Гражданской, чтобы промазал два раза подряд с небольшой дистанции. Он, пластун, который мог снять караульного с полутора сотен метров в сумерках, промазал с двадцати! Просто старый стал, руки уже тряслись, кровь текла по шее за воротник, липла к телу. Голова гудела и кружилась, мир качался.

Рядом застучал чей-то автомат. Коротко, нервно. Потом замолк. Липшиц повернул голову. Радист Коля Соколов, которого Ветров выделил комиссару для связи, сидел за кучей заиндевелых мешков с продовольствием возле саней, на которых стояла рация, и трясущимися руками пытался поменять диск в «ППШ». Подача заела. А другой диск никак не вставал на место.

— Твою мать! — заорал Коля, ударяя по диску ладонью. — Давай же ты, паскуда, стреляй!

Единственный запасной диск упрямо упирался, не попадая в пазы. Обмороженные пальцы плохо слушались. Коля никогда не думал, что руки могут так трястись. Ветров взял его к себе в группу еще в Можайске. Он был радистом, телефонистом и оператором связи при штабе. Умел ходить на лыжах неплохо. Но он не был ни десантником, ни просто хорошим стрелком. А сейчас он видел, как в десяти метрах от него финн перерезал горло старенькому партизану из охраны обоза, который не успел перезарядить свою старорежимную трехлинейку. Видел, как пуля раскроила череп дяде Ване — еще одному пожилому обознику, добряку, который час назад поил его чаем из закопченного котелка и угощал настоящим крестьянским хлебом с салом.

— Коля! Стреляй! — заорал рядом его напарник Рома Шевцов, который продолжал работать на рации, вызывая подмогу. — Прикрой, чтоб тебя!

— Не могу! — заорал он в ответ, и в голосе его звучали слезы. — Диск не лезет!

На разъезде бой продолжался. Немцы все еще не сдавались. Уцелевший танк «тройка», отъехавший назад к позициям возле бараков для работников железной дороги, превращенных немцами в свои в казармы, продолжал огрызаться огнем. Бронебойщики из противотанкового ружья сбили с него гусеницу. Но он стрелял до тех пор, пока десантники не подползли со стороны кормы, закинув на моторный отсек несколько гранат. Их разрывы заклинили башню и подожгли бензин.

А когда от этого танка удалось избавиться, батарея немецких орудий, расположенная за разъездом, в паре километров южнее за речкой Баскаковка, возле вершины высоты 209, открыла огонь по разъезду и занятым траншеям. Фугасные снаряды рвались, поднимая фонтаны мерзлой земли и снега. Осколки косили людей — и своих, и чужих. Похоже, эсэсовцы вызвали по радио огонь артиллерии на себя.

— Ложись! — заорал Васильев, падая на дно траншеи.

— Панасюк! — крикнул Ловец. — Подавить батарею! Положить их расчет!

— Не могу, — ответил старшина. — Далеко. Пулеметами не достать.

Тогда Ловец приказал:

— Обойти высоту! Смирнов, Ковалев за мной! Просачиваемся с флангов.

Несмотря на начавшийся артиллерийский обстрел, капитан десантников Кравченко поднял своих бойцов в новую атаку.

— Вперед! — крикнул он, перепрыгнув через бруствер. — Прорываемся навстречу полку Жабо!

Они побежали через еще одну линию траншей, через железнодорожные пути, прямо под огнем немецкой охранной роты, отчаянно обороняющейся возле эшелонов, стоящих на путях между разъездом Завальным и станцией Вертерхово.

— Не останавливаться! — орал Кравченко.

Пули свистели над головами десантников. Кто-то падал, но остальные бежали дальше. А в это время капитан милиции Яковлев со своими партизанами заходил с фланга, отвлекая огонь противника на себя.

Когда финны прорвались к обозу, Клавдия начала стрелять, схватив пистолет двумя руками и спрятавшись за толстым деревом недалеко от тех саней с санитарными припасами, в которых лежал контуженный Рекс. Она не помнила, сколько раз нажала на спуск «Вальтера». В ушах звенело, вокруг тоже стреляли, орали, стонали, крыли врагов трехэтажным матом.