Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 23

— А как же раненые и больные? — спросил Липшиц. — Они нас затормозят.

Ловец помолчал, потом сказал:

— Раненых и больных здесь оставлять нельзя. Отправим их в лес с обозом Жабо. В партизанский госпиталь. Там их подлечат. А мы пойдем дальше. Налегке и усилившись партизанами и ополчением майора Васильева.

Он взглянул на комиссара, который выглядел очень плохо: побледнел, а из-за уха за воротник стекала кровь.

Ловец спросил:

— Товарищ комиссар, что у вас с ухом?

— Звенит в ухе после бомбежки. Но не совсем оглох, — Липшиц усмехнулся.

— У вас кровь течет, — заметил капитан Кравченко.

Липшиц потрогал за ухом пальцем, размазав кровь по шее, потом проговорил:

— Царапина. Но пойду промою. Клавдия спирт, вроде бы, добыла у немцев. Настоящий, для медицинских целей.

— Для медицинских — это хорошо, — улыбнулся Кравченко. — Но и внутри смазать тоже не помешает.

Когда последний «Юнкерс» скрылся за лесом, лагерь погрузился в тяжелую, давящую тишину. Она была прерывистой, неестественной, то и дело разрываемой стонами раненых, треском догорающих бревен и злым матом, которым ругались уцелевшие, разгребая завалы. Небо быстро затягивало серой пеленой. Снег, который начал было подтаивать под утренним солнцем, вскоре снова пошел — мелкий, колючий, с ветром. Погода быстро испортилась, и это было единственным хорошим известием: летчики люфтваффе не любили летать в метель.

«Хоть в этом повезло, — подумала Клавдия Иванова. — Не прилетят больше сегодня. Наверное».

Она стояла у того места, где еще совсем недавно находился даже не барак, а большой сарай, называемый лагерным лазаретом. Теперь здесь зияла воронка — глубокая, с обгоревшими краями, и пахло от нее не только землей и порохом, но и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок и слезились глаза. Горелой плотью.

Единственное прямое попадание за всю бомбежку. Бомба угодила точно в нары, где лежали тяжелораненые. Трое десантников, которых она сама перевязала на рассвете. И двое освобожденных узников, которых принесли уже после штурма с тяжелыми ранениями от шальных пуль.

— Пять человек сразу, — снова прошептал подошедший фельдшер Потапов, глядя на дымящуюся воронку. — И всех не вытащить. Даже не похоронить как следует.

— Нечего уже хоронить, — сказала Клавдия. — В клочья их всех разметало. Но им теперь все равно.

— А нам? — спросил Шалимов, стоявший чуть поодаль с окровавленным бинтом в руках. — Нам как с этим жить?

— Привыкай, — ответила Клавдия жестко. — Привыкай, Сергей. Иначе сломаешься. Здесь выживают только те, кто привык ко всему.

Она пошла к другому концу лагеря, где под штабелем бревен устроили временный перевязочный пункт. Там уже лежали раненые — те, кого удалось вытащить из-под завалов, оттащить от воронок, донести на руках, на плащ-палатках.

— Новые? — спросила она у Харитонова, который возился с десантником, у которого была разорвана щека.

— Еще четверо. Один тяжелый — живот сильно разворотило осколком. Он умирает. Кишок не собрать.

— Делай, что можешь. И зови меня, если что.

Она присела к следующему — парню лет восемнадцати, с оторванной ногой до колена. Глаза у него были безумные, он кричал, вырывался, пытался встать, ничего не соображая из-за болевого шока.

— Мама! — кричал парень, и слезы катились по его щекам, смешиваясь с копотью и кровью. — Мама, мне больно! Я хочу домой…

— Домой придешь, — сказала Клавдия, накладывая жгут. — Обязательно придешь. А сейчас — терпи. Ты же мужчина, — Клавдия взяла его за руку, погладила по голове, как ребенка. — Тихо, боец. Все уже прошло. Ты живой. Ты будешь жить.

Она закончила, перевязала, перешла к следующему. Потапов, кряхтя, тоже помогал, метался между ранеными, накладывая жгуты и повязки, вправляя вывихи, извлекая осколки и зашивая раны.

Тут к ним подошел и комиссар Липшиц со своим кровоточащим ухом.

После бомбежки майор Васильев, которому Ловец поручил сформировать из бывших узников боеспособный отряд, ходил между освобожденными, всматриваясь в их лица, оценивая, отбирая.

— Ты как? — спросил он у усатого мужика в рваной телогрейке, показавшегося знакомым, который сидел на бревне и перематывал портянки, примеряя сапоги, снятые с убитого полицая.

— Жить буду, — ответил тот, поднимая голову. — Руки целы, ноги целы. Даже не сильно обморозил. Воевать смогу.

Васильев вгляделся получше, спросил:

— Как звать? Не Егор ли Сабуров?

Боец встал, ответил четко:

— Так точно товарищ майор! Егор Сабуров, сержант.

— Так ты же из моего эскадрона! То-то я смотрю, что лицо знакомое! Тоже кавалерист, значит! — воскликнул Васильев.

Сабуров улыбнулся, сказал:

— Так я же попал в плен вместе с вами. Недалеко от вас и мою лошадь прибили немцы. А вы, смотрю, вспомнили меня. Так и я вас вспомнил, Михаил Семенович. Мы в одном лагере, получается, находились все это время, только в разных отрядах. А еще я бежать пытался. Но поймали, супостаты, избили и в карцер сунули. Но я не сломался. А тут и освободители пришли. Десантура.

Васильев кивнул, достал из кучи оружия трофейный карабин, протянул.

— Держи. Патроны — в цейхгаузе, набери сколько нужно. Будешь у меня командиром взвода.

— Есть, — Сабуров взял немецкий карабин, проверил затвор. — Спасибо, товарищ майор!

— Не за что. Воюй хорошо. Не за спасибо, на совесть.

Так Васильев обошел всех — человек сто шестьдесят, отобранных с особой тщательностью. Не брал он к себе тех, кто выглядел слишком слабым и больным, кто не мог быть полезным в бою по-настоящему. Васильев сколачивал костяк своего отряда из крепких фронтовиков, которые сохранили кое-какие силы даже в адских условиях вражеского лагеря. Они смотрели на него с надеждой и с желанием мстить оккупантам, — у кого горели глаза, кто сжимал кулаки, глядя на запад, где прятались враги, — все получали оружие. Карабины, автоматы, пистолеты, гранаты, ножи и штыки. Кто-то взял привычную винтовку «мосинку», кто-то — трофейный «МП-40», кому-то достался немецкий пистолет «Вальтер» и несколько трофейных гранат «колотушек», а кто-то и вовсе довольствовался двустволкой расстрелянного полицая.

— Оружия не так много, — сказал Васильев, оглядывая свой новый отряд. — На всех не хватит. Но большая часть нашего отряда точно вооружится. А остальное сами отобьем у немцев.

— А лошадей где взять? — спросил Сабуров. — Мы ж с вами, товарищ майор, кавалерия как-никак.

— Лошадей тоже добудем. У немцев гужевого транспорта много. Да и кавалеристы у них есть. Сойдемся с ними еще в бою. А пока пойдем вперед, как пехота.

Он построил их в колонну, проверил, как стоят, как держат оружие.

— Слушай мою команду, — сказал Васильев, и голос его звучал твердо. — Мы идем в бой. За Сталина, за Родину, за всех тех, кто лежит в этой воронке, — он указал на дымящийся провал, где недавно был лазарет, — и за других, за тех, кто не дожил. За себя. За свою свободу. Мы — не пленные больше. Мы — красноармейцы. И мы победим!

— Победим! — закричали десятки голосов.

Васильев усмехнулся — первый раз за много дней он снова почувствовал себя настоящим командиром.

Когда густая метель немного утихла, сменившись мелкой и колючей снежной крупой, летящей в лицо, со стороны леса донесся скрип. Сначала далекий, едва различимый на фоне ветра. Но он нарастал, становился все ближе. Дозорные услышали новый звук — ровный, тяжелый хруст полозьев по насту, мерное позвякивание сбруи и приглушенные голоса.

Заснеженный лес, словно живая занавесь, расступился. И из снегопада из-за мерзлых елей вынырнул обоз. Пять саней, которые тянули запряженные в них лошади. С санями шли бойцы в теплой гражданской одежде: в тулупах, в полушубках, в добротных телогрейках и в меховых шапках. А поверх одежды у них были нашиты рваные белые простыни для маскировки в снегу. Камуфляж партизан выглядел странно: словно бы шли какие-то приведения в ободранных белых саванах.