Графиня Суровая (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 68

Две дамы шептались за колонной, шептались, потому что за разговоры о даме Изиде Марэ можно было надолго впасть в немилость равно как у короля, так и у королевы. А это придавало разговорам еще большую остроту и интерес!

Надо же!

Предсказать ТАКОЕ королеве! И ее подруге!

Что предсказали?

Ох, не говорите, дорогая! Кажется, смерть, кровь, что-то совершенно ужасное, вплоть до падения Бастилии! Вы не поверите… Но ведь ездила ее величество к гадалке, и вернулась оттуда белее мела! И кошмарами по сей день мучается!

А принцесса де Ламбаль отправилась в монастырь и усердно молится там. Замуж она не вышла, как ей советовала гадалка, решила до конца оставаться при королеве и разделить ее судьбу. Какой бы та ни была.

А когда король приказал арестовать негодяйку… Боже!

Говорят, что она прямо на глазах у стражи растаяла в воздухе!

Захохотала — и растаяла!

Или вообще ее не нашли… нет, точно — растаяла! Так интереснее!

И письмо королю прислала!

Какая наглость… а что там? В письме?

Неизвестно, но говорят, там страшное предсказание для короля. О море, и гладе, и Всадники пойдут по земле, и загорятся со всех сторон костры…

Сплетничали дамы вдохновенно. Благо, что ни содержания письма, ни предсказания не знали.

Князь Прозоровский, который по своему титулу и статусу как раз и мог посещать некоторые места, улыбнулся. Так, самую чуточку.

Варенька умудрилась таки поставить парижский свет с ног на голову! Не скоро они забудут мадам Изиду Марэ, хотя конечно, предсказывать королеве что-то плохое…

Варя ему честно созналась, что предсказала ее величеству беспорядки. После их второго предприятия они наверняка будут, хотя, по чести сказать…

Андрей дураком не был. И понимал, что настроения уж больно нехорошие.

Но свою ведь голову не приставишь? И королю не сильно-то посоветуешь.

Первое время еще сильнее шептались, а сейчас уже слухи постепенно утихают. Вот и пусть, им спокойнее будет!

— Александр, как твои дела?

Суворов неприязненно сощурился на старого знакомого. Николая Трегубова он знал давно, и ничего хорошего о нем сказать не мог. Сплетник, склочник, из тех, что задним числом всегда умнее всех. Еще и кляузы писать любит!

— Отлично, друг мой. А твои?

— Вполне, вполне. Я как раз из Петербурга, не слышал ты, какая там смешная история приключилась?

И не слышал, и слышать не хотел, но ведь не заткнешь паразита, пока не выговорится. А то и свой кусок мяса попытается урвать!

Как в воду глядел.

— А Долли Мерчанская, представь себе, видела в столице твою супругу. Вы же развод так и не получили?

— Нет, — скрипнул зубами Александр.

— Вот, Варвара как раз куда-то торопилась, Долли ее позвала, но твоя супруга сделала вид, что не видит бедную Мерчанскую. Та ужасно расстроилась.

— Неужели не нашлось, кому утешить бедняжку? — съязвил Александр. Неразборчивость в связях Долли Мерчанской была притчей во языцех всего высшего света. Если в столице и остались мужчины, которые ей не попались в хищные лапки, то только младенцы.*

*- низшие сословия Александр, понятно, не считает. В те времена они не считались в принципе, крепостной — это не мужчина, это даже не человек. Прим. авт.

— Конечно, нашлось. Но такое пренебрежение от подруги! Ты уж поругай свою супругу, ты же знаешь, что они с Долли были лучшими подругами!

В этом Александр тоже сильно сомневался. Но не давать же негодяю впиться в горло?

— При встрече — обязательно.

— Когда-то вы еще встретитесь? Говорят, Варвара куда-то уехала. И сына забрала.

— И что?

— Может, в имение?

— Не знаю.

Равнодушие было показным, ХХХ это видел, и впился с новой жаждой сплетен.

— Говорят, и Андрей Прозоровский уехал, даже на похоронах отца не был.

— Иван Андреевич умер? Какая жалость…

Забавно, но к старикам Суворов неприязни не питал, и за неудавшийся брак на них не обижался. Отец точно хотел как лучше. А Варварин отец… мог он знать, какая дочь у него растет?

Ну…

Александр не знал ответа. Мог знать, а мог и не знать. Помирить он их пытался всерьез, и расстраивался тоже всерьез, этого достаточно.

Да и что стариков винить?

Сами, все они сами с Варварой натворили. В основном, конечно, Варя, но и он тоже, когда первый раз мириться согласился. Тогда еще рвать надо было, рассечь как саблей, начисто, было б не так больно!

— Александр! Ты меня слышишь?

— Что? — отвлекся от своих мыслей Суворов.

— Может, они сейчас все в имении? И Андрей, и Варвара, поди, денег-то у них на столичную жизнь и нет?

— Может быть.

Но помогать Суворов не собирался, вот еще не хватало.

От кого Варя ребенка прижила, вот тому и помогать. А его — увольте.

Больно.

До сих пор — больно.

— Что мы будем делать, Наполеоне?

Летиция смотрела на сына, и Наполеон чувствовал себя так, словно ему на плечи гранитную плиту положили, и давит она, и плющит, и выбраться-то из-под нее нельзя никак…

А что бы он делал, если бы не его русские друзья? Что бы сказал матери?

Да что там!

Если бы не Андрэ и Барбара, он бы даже плантацию сохранить не смог, и дом бы пришлось продать, и вообще… уехать с Корсики, наверное. От греха.*

*- в реальной истории и уехали, кстати. Прим. авт.

Что бы еще придумали Къеза и Стронци?

Наполеон не хотел этого знать. Главное, сейчас он может действовать свободно, и знать, что его спина прикрыта. И стоят за ней друзья, и держат — крепко.

— Матушка, а что мы МОЖЕМ сделать? Джузеппе, дядя, давайте поговорим серьезно. Мы можем объявить кровную месть?

Дядя, кстати, тоже Джузеппе, нахмурил брови.

— Мы не сможем мстить, Наполеоне. Скажут — не за что. Мы не сможем ничего доказать.

— Именно, — прищелкнул пальцами Наполеон. — И вообще… то, что они сделали, подло это! Гадко и подло!

Кто бы с ним спорил?

И гадко, и мерзко, и вообще, какое ругательство ни возьми — оно сюда подойдет. Яд, вот так, через любовницу… мерзость!

— ты предлагаешь забыть?

— Нет, — мотнул головой Наполеон. — я предлагаю отплатить той же монетой. Если подумать, я могу объявить месть, но у Стронци три сына, у Къеза четыре, и все взрослые, и мы с Джузеппе закончимся быстрее, это уж точно. Мама, а потом им до вас с малышами доберутся, мне ли тебе рассказывать, КАК это бывает?

Летиция качнула головой.

— Не надо.

Про вендетту она знала многое, как и любая корсиканка. *

*- И в двадцатом веке. И в двадцать первом. Это очень древний обычай. То есть, конечно, ничего нет, но все в курсе. Прим. авт.

— Вот. Мама, я предлагаю поступить так, чтобы отец посмеялся. Чтобы негодяи не получили ничего от его смерти.

— Как именно? — дядя Джузеппе смотрел с интересом. Как священнослужитель, кровопролития он не одобрял. Как корсиканец… сам бы убил! Только… он действительно закончится быстрее. Хорошее выражение, надо запомнить.

— А это вопрос к вам, дядя. Кто у нас основной конкурент синьора Къеза?

— Синьор Галеотти, — не задумался дядя. — Себастьяно Галеотти.

— Вы с ним, случайно, не знакомы? Не нуждается он в скромной плантации? И в доме?

Джузеппе сощурился.

— Я могу с ним переговорить. И… думаю, он согласится.

— Плюнуть в суп конкуренту, — Наполеон заложил руки за спину, прошелся по отцовскому кабинету. Движение успокаивало. — Договоримся, получим хорошую цену за свое имущество, и вы, матушка, начнете собираться.

— Куда?

— Сначала вы поедете в Париж. Оттуда в Швейцарию. А из Швейцарии — в Россию.

— КУДА⁈ — ахнул Джузеппе, тот, который брат. — Наполеоне, ты с ума сошел?

— Нет. Послушай, я артиллерист, а войны во Франции быть не должно. Так я буду расти в чинах очень долго, а я хочу быть генералом.

— Допустим. И что?

— В России сейчас идет война с турками. Им требуются люди, и у меня есть те, кто замолвит за меня словечко.