Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 62

— Сёмин, — сказал Лопатин, не поднимая головы от сапога. — Тебе письмо было?

— Нет.

— А Прохорову ты писал?

— Писал.

— Давно?

— В июле.

Лопатин ничего не сказал. Продолжил шить. Но пауза, которая повисла между «в июле» и следующим стежком, была длиннее, чем нужно для стежка, и Сёмин эту паузу услышал.

Прохоров не ответил. Полтора месяца. Это могло означать что угодно: почта потерялась, батальон перевели, Прохоров в госпитале, Прохоров в командировке, Прохоров убит. Сёмин не спрашивал в штабе полка, потому что спрашивать в штабе значит признать, что волнуешься, а волноваться солдату на передовой не положено: у него есть траншея, автомат, сухпай и приказ стоять. Всё остальное — лишнее.

Но Прохоров не ответил.

В полдень принесли обед. Каша пшённая с тушёнкой, хлеб, чай. Кухня стояла в овраге, в полутора километрах за линией, и повар Тамарин возил термосы на лошади, и лошадь была старая, с провисшей спиной, и ходила по одной и той же тропе третий месяц, и тропу эту знала лучше, чем Тамарин, и когда Тамарин засыпал на телеге, лошадь доходила до нужного места и останавливалась сама.

— Тамарин, — сказал Касатонов, принимая термос. — А у тебя мясо в каше или только запах?

— Запах мясной, мясо отдельно, — ответил Тамарин. — Мясо в офицерском термосе. Нюхай и представляй.

— А если я представлю, что ты повар?

— Тогда ты точно контуженый.

Касатонов усмехнулся. Разлил кашу по котелкам. Каша была горячая, густая, и мясо в ней было, немного, волокнами, но было, и Тамарин врал не со зла, а по привычке: повар на передовой врёт так же естественно, как дышит, и солдаты ему верят так же, как ветру.

После обеда Сёмин стоял на посту. Два часа: с часу до трёх. Стоять на посту на тихом участке — значит смотреть в бинокль на одно и то же поле, на один и тот же кустарник, на одну и ту же немецкую траншею и видеть одно и то же ничего. Поле не двигалось. Кустарник не двигался. Немцы сидели в траншее и тоже смотрели в бинокль, и тоже видели одно и то же, и оба бинокля — русский и немецкий — искали то, чего не было: движение.

Движение на тихом участке — смерть. Встал в полный рост — снайпер. Высунул голову над бруствером — снайпер. Пошёл по ходу сообщения, не пригнувшись — миномёт. Правила были простые, и нарушали их только новенькие, в первую неделю, и большинство нарушало только один раз.

В три Сёмина сменил Бережной. Сёмин спустился на дно траншеи, сел на ящик и закрыл глаза. Не уснул — задремал, в том промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, в котором звуки слышны, но не доходят до сознания, и тело отдыхает, а голова нет, и в голове ходит по кругу одно и то же: Прохоров не ответил, Зубов лежал лицом вниз, на завтра разведка боем, ночная, шесть человек, идти ему, и немцы знают, что ночью ходят, и мины ставят каждый вечер, и минный щуп весит два килограмма, и два километра по нейтральной полосе на животе — сорок минут, если грунт сухой, и час, если после дождя.

Дождь пошёл в пять. Не сильный, грибной, тёплый, августовский. Траншею не залило, но стены стали скользкими, и на дне появилась грязь, жидкая, чёрная, и сапоги чавкали, и кирзовый чавкал иначе, чем кожаный, и Лопатин посмотрел на свои разные ноги и сказал:

— Вот бы второго немца найти. С левой ногой.

Никто не засмеялся. Но никто и не промолчал: Тимохин хмыкнул, и Касатонов дёрнул уголком рта, и это было достаточно, чтобы мокрая траншея в четыре часа дождливого августовского дня на тихом участке фронта, где четверо убитых за неделю и разведка ночью, стала на полсекунды менее мокрой.

Вечером Сёмин проверил снаряжение. Автомат, три магазина, нож, четыре гранаты, ракетница, сухпай на сутки, фляжка, перевязочный пакет. Минный щуп — Тимохин понесёт. Ножницы для проволоки — Касатонов. Бережной с Лопатиным — прикрытие, остаются у своей проволоки, ждут.

— Задача, — сказал ротный, лейтенант Горелов, присев на корточки в блиндаже, карта на ящике, свечка в гильзе. — Выйти на немецкую первую линию на участке вот здесь, — карандаш ткнул в карту, — между вторым и третьим дзотами. Установить: есть ли изменения в расположении, свежие окопы, новые минные поля. Если получится — взять языка. Если нет — вернуться. Обратно — до рассвета. Вопросы?

— Мины, — сказал Сёмин.

— Минное поле — от ста до двухсот метров перед их проволокой. Противопехотные, шпрингмины, растяжки. Щупом. Не торопись.

Не торопись. Ночью, на животе, с щупом, под дождём, и каждый сантиметр земли может быть последним. Не торопись.

— Выход в двадцать три ноль-ноль, — сказал Горелов. — Касатонов старший. Сёмин, Тимохин — с ним. Удачи.

Касатонов кивнул. Встал. Вышел из блиндажа. За ним Тимохин, за Тимохиным Сёмин. Дождь кончился, но земля была мокрая, и небо было низкое, без звёзд, и темнота пахла мокрой травой, и Сёмин подумал, что трава на нейтральной полосе пахнет так же, как трава за бабушкиным домом в деревне, где он был в последний раз в тридцать восьмом, и деревня называлась Осташково, и бабушка умерла в тридцать девятом, и дом, наверное, стоит, и трава, наверное, растёт, и никакого отношения это не имело к тому, что через два часа он поползёт через минное поле с щупом в руках.

В двадцать три ноль-ноль они вылезли из траншеи и поползли.

Глава 33. Два удара.

Пятнадцатого августа Василевский доложил: Кирпонос за восемнадцать дней продвинулся на двадцать семь километров. Четыре линии обороны прорваны, пятая — перед ним, по реке Каменка, южнее Апостолово. Клейст отводит организованно, потерь в окружении не допускает, каждый рубеж держит двое-трое суток и отходит ночью. Никополь — в восемнадцати километрах. Потери Кирпоноса — больше восьми тысяч убитыми, свыше двадцати тысяч ранеными. Семь стрелковых дивизий из двенадцати, участвующих в наступлении, потеряли от четверти до трети состава. Темп продвижения падает: первые десять километров прошли за три дня, последние десять — за восемь.

— Что Клейст? — спросил Сталин.

— Не допускает ошибок. Отходит на подготовленные рубежи, сокращает линию, высвобождает людей для уплотнения обороны. У него сейчас на участке прорыва плотнее, чем было до начала наступления, хотя он потерял территорию.

— А резервы у него есть?

— Ни одного. Всё, что было, в линии. Но Гальдер держит танковую дивизию в Бобруйске, на центральном участке. Если он решит, что юг важнее, — перебросит её к Клейсту. Это два-три дня марша. Через три дня Кирпонос упрётся в танки.

Василевский стоял у карты, карандаш в руке, и Сталин видел, что Василевский ведёт к чему-то, но не торопится, выкладывает фигуры по одной, как шахматист, который знает, что позиция выигрышная, но не хочет выглядеть самоуверенным.

— Если Гальдер перебросит дивизию на юг, — продолжил Василевский, — центральный участок оголится. Бобруйск — единственный оперативный резерв на всём фронте от Великих Лук до Кременчуга. Снять его — значит остаться без подушки безопасности на тысяче километров. Гальдер это понимает. Поэтому он не перебрасывает. Пока.

— Пока Кирпонос давит один, — продолжил Василевский. — Если давить начнут двое — Гальдеру придётся выбирать, куда бросить единственный резерв. И любой выбор будет неправильным, потому что двух дыр одним резервом не заткнёшь.

Сталин подошёл к карте. Палец прошёл от юга — Апостолово, Каменка, Никополь — к северу: Двина, Коневский плацдарм, четыре на три километра, удерживаемый с июня, мост грузоподъёмностью двадцать тонн, второй наведён в июле.

— А если Конев ударит на Двине одновременно? — сказал Сталин.

— Плацдарм на Двине, — подхватил Василевский. — Сейчас там стоят две дивизии, и против них — полторы немецких, 32-я пехотная и полк 253-й. Участок тихий с июня, немцы привыкли. Если усилить Конева тремя дивизиями из резерва Ставки и дать ему артиллерийскую дивизию прорыва, он может расширить плацдарм и ударить в юго-западном направлении — на Полоцк. Это фланг группы армий «Центр». Клюге будет вынужден просить помощь у Гальдера, и Гальдер окажется перед выбором: бобруйская дивизия идёт к Клейсту или к Клюге. Оба просят. Оба правы. Резерв один.