Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 49

Лодка была ДСЛ: десантная складная, фанерная, на десять человек с грузом. Рядом ещё одиннадцать таких же, в каждой по десять бойцов передового отряда, мокрые, молчаливые, с оружием, с вещмешками. Темнота стояла полная: луны нет, облака, фонарей нет. Ориентироваться можно было только по звуку воды и по белым камням на берегу, которые сапёры пометили известью ещё вчера.

— Течение усилилось, — сказал Ковальчук, на секунду прервав мат.

— Вижу.

— С вечера прибыло. Сантиметров пять.

Пять сантиметров подъёма прибавляли течению процентов десять-пятнадцать. Снос будет сильнее, чем Чумак вычислил вчера.

— Пройди по лодкам. Скажи каждому старшему: угол больше на три градуса вправо. Если несёт — не бороться, а доворачивать. Лучше выйти на пятьдесят метров ниже, чем перевернуться.

— Понял.

Ковальчук пошёл вдоль берега, от лодки к лодке, и мат его, удаляясь, делался тише, тонул в плеске воды. Чумак остался.

В шесть ноль-ноль ударили орудия.

Здесь артподготовка звучала иначе, чем у Орши: дальше, глуше. Батареи стояли в шести километрах от берега, в балках, замаскированные, и звук приходил ослабленным. Но на том берегу, в семистах метрах, было видно: вспышки, столбы земли, дым. Немецкие позиции держали две роты пехоты и четыре пулемёта. Они принимали на себя то, что Кирпонос копил полгода.

Десять минут. Артиллерия перенесла огонь глубже.

— На воду! — крикнул Чумак.

Двенадцать лодок разом оттолкнулись от берега. Гребцы, по двое в каждой, ударили вёслами. Лодки пошли.

Чумак сидел в первой лодке, на носу, с компасом и с фонариком. Фонарик не зажигал: на крайний случай, если потеряется ориентир. Ориентиром служил белый камень на западном берегу, в темноте бледное пятно, точно напротив второго прохода между порогами. Чумак смотрел на камень и правил курс голосом:

— Правее. Ещё. Держи.

Течение тянуло влево. Первое из трёх. Лодка шла боком, как краб: каждый гребок двигал её вперёд на полтора метра и сносил влево на полметра. Чумак считал в уме: при таком сносе дуга около трёхсот пятидесяти метров, при скорости гребли два метра в секунду это семь с половиной минут. Если гребцы не устанут. Если течение не усилится. Если не вынесет на порог.

На третьей минуте пришли пороги. Чумак услышал их раньше, чем увидел: шум воды, не ровный, а рваный, с всплесками, с ударами, и в темноте, впереди и слева, белое: пена на камнях. Проход правее. Камень-ориентир прямо по курсу.

— Правее! Сильнее правым!

Гребцы навалились. Лодка развернулась носом правее. Порог прошёл слева, в десяти метрах: шум, пена. За ними тишина следующего плёса. Между грядами течение ослабло, лодка пошла прямее, и камень на том берегу стал ближе.

Шестая минута. Второе. Глубина: дно мелькнуло под лодкой, светлые камни, весло скребнуло по чему-то твёрдому, гребец чертыхнулся. Полтора метра. На выходе из прохода было мелко: сядь лодка, пришлось бы тащить вручную.

— Левее, глубже! — крикнул Чумак.

Лодка отвернула от мели. Пошла к берегу последние сто метров.

Восьмая минута. Третье. Ширина: пятьдесят метров до берега.

Берег. Чумак выбрался первым. Песок, камни, осока. Тихо. Сзади плеск: подходили остальные лодки, одна за другой, люди выбирались, на берегу становилось людно. Всё молча, без крика, без команд, только хлюпанье воды и тяжёлое дыхание.

Первый выстрел раздался через четыре минуты после высадки. Одиночный, винтовочный, справа, с позиции, которую артиллерия не достала. Пуля ушла в воду. Второй тоже мимо. Третий попал: кто-то упал и сказал короткое, сквозь зубы.

Командир передового отряда, капитан Дзюба, скомандовал:

— Первая рота — на высотку. Вторая — вправо, по берегу. Третья — в резерве, у лодок. Сапёры — ко мне.

Чумак подошёл.

— Лейтенант. Плацдарм будет через час. Мост когда?

— Понтоны на том берегу. Переброска — на лодках, по частям. Первая секция — через сорок минут после начала. Полный мост — четыре часа. Если не будут бить по реке.

— Будут. Батарея в полутора километрах, артиллерия её не сняла. Начнёт работать, как рассветёт.

— Тогда — под огнём. Пять-шесть часов.

— Начинай.

Чумак вернулся к берегу. Ковальчук уже разворачивал лодки обратно, за первой партией понтонных секций: они ждали на восточном берегу, сложенные штабелями, под маскировочной сетью. Мат стих. Ковальчук работал молча, и Чумак это отметил, посмотрел внимательнее: лодки садились ниже обычного, течение прибыло ещё.

— Ковальчук. Первый рейс — две секции. Полегче, чтобы не сидеть по борта. Второй — три. Дальше — по обстановке.

— Понял.

Ковальчук сел в лодку. Гребцы ударили вёслами. Лодка пошла обратно, в темноту, через пороги, против течения, медленнее и тяжелее. Против течения всегда тяжелее.

Чумак ждал у воды на западном берегу. За спиной стреляли: Дзюба с первой ротой брал высотку. Стрельба была негустая, короткая, с паузами. По ней Чумак понимал: сопротивление слабое, высотку возьмут быстро.

Начало светать. Небо на востоке стало серым, потом розовым, и Днепр проступил из темноты, широкий, серый. Пороги наконец стали видны: камни торчали из воды в ста метрах правее того места, где прошли лодки. Между камнями кипела вода. Вынеси туда лодку, и она перевернулась бы за секунду, и люди в шинелях и сапогах, с автоматами, ушли бы на дно: плавать в сапогах и с автоматом умеют немногие, а в пороге не умеет никто.

Но лодки прошли. Все двенадцать. Потеря одна, уже на обратном пути: пустая лодка, без людей, перевернулась на пороге. Гребцы выплыли.

В семь тридцать батарея, о которой говорил Дзюба, ожила. Первый снаряд лёг в воду в ста метрах от берега: столб воды, грохот, и по всему берегу люди вжались в землю. Второй ближе, пятьдесят метров. Третий на берегу, в двадцати метрах от Чумака. Осколки прошли над головой, один ударил в штабель понтонных секций с первого рейса, секция лопнула по шву, и Чумак увидел, как из неё потекла вода, хотя она ещё не стояла на воде.

— Повреждённую — в сторону, — сказал он сапёру. — Заменим.

Артиллерия молотила пятнадцать минут. Потом смолкла: свои контрбатарейщики нащупали и накрыли. Чумак пролежал эти пятнадцать минут в воронке и считал секции: привезено восемь, повреждена одна, годных семь. Для моста нужно сорок пять. Пять рейсов по восемь-девять секций. На каждый рейс с погрузкой и разгрузкой уходил час. Пять часов, если батарея молчит. Шесть-семь, если начнёт снова.

Чумак встал. Отряхнул глину с коленей. Пошёл к воде, где Ковальчук уже разгружал второй рейс: три секции, тяжёлые, железные. Четверо сапёров тащили каждую по песку к месту сборки, на ровную площадку, расчищенную ночью. Там двое с ключами уже соединяли первые две секции. Замок встал, Чумак проверил: затянут, без люфта.

Мост рос медленно. Секция за секцией, замок за замком. Каждая секция давала шесть метров, и каждые шесть метров стоили рейса лодки через пороги, с двумястами килограммами железа на борту.

К полудню двадцать четыре секции стояли на месте, мост дотянулся до прохода между порогами. Между грядами течение было слабее, полтора метра в секунду вместо трёх на открытой воде; понтоны стояли ровнее, тросы не гудели так, как на первых секциях в основном русле. Но один трос всё-таки лопнул, секцию повело. Чумак влез в воду по пояс, упёрся ногами в камни на дне, ухватил трос, не давая секции уйти. Течение тянуло не рывком, а ровно, с той тупой настойчивостью, с какой вода тянет всё, что в ней стоит. Бороться с ней нельзя, можно только держать, упираясь и зная, что долго не выстоишь.

Вода была холодная. Пальцы на тросе немели. Ковальчук, увидев, бросился к лодке, прихватил запасной трос, подплыл, завёл новый, затянул. Пять минут. Всё это время Чумак молчал: слова были лишние, руки держали, ноги стояли. Ковальчук затянул замок, крикнул «Готово!». Чумак разжал пальцы, вылез, сел на берег. Кисти не слушались, сводило от холода и оттого, что держал на пределе; он сидел и ждал, пока отпустит, потому что через двадцать минут лезть в воду снова, ставить следующую секцию.