Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 33

— Карабин самозарядный системы Симонова, образца сорок второго года. Калибр семь шестьдесят два. Гильза тридцать девять миллиметров — короче трёхлинеечной. Десять патронов в магазине. Самозарядный, газовый отвод, ствол не качается. Сборка, разборка — за неделю изучить. Сегодня в руки, завтра в эшелон, в дороге будете осваивать. Стрельбы на полигоне в одиннадцать.

Сёмин принял карабин. Ощутил вес — лёгкий, не такой, как у трёхлинейки, к которой он привык в июне сорок первого, и легче её, может быть, на полкилограмма, и короче. По балансу — другой: у трёхлинейки центр тяжести был ближе к концу ствола, у этого — ближе к ствольной коробке, и в руке он лежал не как длинная палка с грузом на конце, а как компактный инструмент. От этого изменения баланса у Сёмина в локте возникло что-то, чего он не ждал, — ощущение, что оружие стало по-другому работать с телом, не противореча ему длиной, а соглашаясь с ним.

— Понятно, товарищ прапорщик.

— Подпишите получение.

Сёмин расписался в журнале — за карабин номер К-четыре-двенадцать-тридцать восемь-семьсот два, за подсумок с тремя обоймами, за штык-нож с ножнами, за шомпол. Подпись получилась ровная, без дрожи; в Вологде в феврале она была дрожащая, и Карпова, делопроизводитель комиссии, тогда ничего об этом не сказала, и Сёмин ей был за это благодарен. Сейчас рука держала ручку твёрдо. Тулин кивнул, положил журнал в сторону, вызвал следующего.

В одиннадцать была стрельба на полигоне. Полигон располагался в полуверсте от полка, в поле, спускавшемся к Костроме-реке. Триста двенадцать человек привезли туда на трёх грузовиках. Стреляли из лёжки по мишеням на двести и триста метров, по три выстрела стоя, по три — с колена, по три — лёжа. Сёмин вёл огонь спокойно. Карабин в стрельбе работал по-другому, чем трёхлинейка: отдача мягче, перезарядка автоматическая, и между выстрелами не нужно было поднимать рукоятку затвора и тянуть её на себя, а нужно было только нажимать. Это меняло сам ритм стрельбы. В трёхлинейке между выстрелами уходила секунда на работу рукой, и за эту секунду глаз отрывался от прицела и снова искал цель. В карабине этого секундного перерыва не было. Глаз сидел на цели, и палец работал на крючке, и десять патронов уходили в магазин одной серией, и потом перезарядка была одна, не пять.

Из тридцати выстрелов Сёмин попал двадцать восемь раз. Тулин, наблюдавший стрельбы с вышки, подошёл, посмотрел в мишень.

— Откуда стреляли до войны?

— Из трёхлинейки. На сборах в тридцать девятом.

— А нынешний результат с какого захода.

— Первый.

Тулин усмехнулся.

— Хороший результат, рядовой. С таким на фронте долго проживёте.

Сёмин не сказал ничего. На фронте он уже был. Сказать «знаю, как там живут» не хотелось, потому что Тулин на фронте, видимо, не был, а человек, который не был на фронте, услышав от вернувшегося из плена «знаю», услышит не то, что сказано, а что-то другое. И Сёмин промолчал. Тулин его молчание прочитал как скромность и кивнул удовлетворённо.

Обед был в час дня. В столовой шумно. Маршевая рота сидела отдельно от остального полка — за тремя длинными столами в дальнем углу, и им давали усиленный паёк: щи с мясом, каша гречневая со свининой, сто граммов хлеба сверх нормы, чай с сахаром. Сёмин сидел напротив Прохорова. Прохоров ел молча, и Сёмин ел молча, и так они молчали минут десять, пока Прохоров не сказал:

— Лёш.

— А.

— Если что — родителям моим напиши. Деревня Полотняный Завод, дом семнадцать. Запомни.

Сёмин запомнил. Сказал:

— Хорошо. И ты — если что.

— Куда.

— В Тамбов. По адресу узнаешь, у меня в личном деле записано.

Прохоров кивнул. Они доели гречневую кашу, и каждый сделал в этой минутной договорённости то, что нужно было сделать, и больше об этом не говорили. Договорённость такого рода, между двумя соседями по нарам, которые завтра уезжают на фронт и не знают, кто из двоих вернётся, не требует подтверждения и не сопровождается рукопожатием, и в её немногословности — суть.

В три часа была баня. Полковая баня в отдельном бараке, с большой раздевалкой, с парильным отделением, с холодной водой из колонки и горячей из бака, в котором котёл топили дровами с раннего утра. Триста двенадцать человек мылись четырьмя сменами. Сёмин был в третьей. Зашёл в парную, сел на нижний полок, потому что наверху было слишком жарко для лёгких, которые после бронхита всё ещё иногда напоминали о себе при глубоком вдохе. Пар поднимался от каменки, и в этом пару, в полутьме, среди двадцати голых тел, сидевших на полках, Сёмин видел свою кожу — побледневшую, с остаточными следами чесотки, которую он подцепил в Хаммельбурге и которая после бани в Батуми почти прошла, но красные пятна на плечах и на спине ещё не исчезли. Видел руки, тонкие в запястьях, с венами, выступившими крупнее, чем до войны. Видел грудь, на которой ребра уже не считались взглядом, как считались в феврале в медкабинете Зинаиды Павловны Крюковой в Вологде, но всё ещё проступали, если смотреть внимательно.

В этой парной, в этом пару, в этой полутьме, Сёмин подумал о Грише Носове. Не потому что Гриша имел отношение к бане, а потому что в парной всегда вспоминается то, что давно не вспоминалось — память приходит вместе с теплом и расслабляющимся телом, и приходит часто не та, которая нужна, а та, которая ждала, чтобы прийти. Гриша из Пензы, двадцати шести лет, умерший в ноябре сорок первого от дизентерии, чья шинель до февраля грела Сёмину плечи и которую Сёмин в Вологде сдал на склад в обмен на советскую. Гриша никогда уже не помоется в бане. Это была простая мысль, без надрыва, без жалости, без укора себе, что Сёмин жив, а Гриша нет. Просто факт. Гриша из Пензы умер в ноябре. Сёмин из Тамбова сейчас сидит в полковой бане. Так получилось.

Думая о Грише, Сёмин вспомнил и Лисицына. Бывшего сержанта, двадцати семи лет, ехавшего с ним и Костюком в одном вагоне из Батуми, с ровными глазами и с ключом от американской тушёнки в кармане. Лисицына, выдавшего в Хаммельбурге двух своих за пятьдесят граммов хлеба. Лисицына, которого арестовали в Вологде по решению фильтрационной комиссии и увели по коридору первого этажа двумя бойцами без слов. О Лисицыне Сёмин думал мало, потому что думать о нём долго не было сил, но, вспоминая Гришу, он не мог не вспомнить и Лисицына — потому что эти двое в его памяти стояли рядом, как стояли рядом нары в Хаммельбурге, и невозможно было один опыт лагеря выделить, оставив другой за бортом.

И ещё — Костюка. Танкиста с обмороженными пальцами. Который в феврале остался в Вологде, потому что в маршевую разнарядку его не включили. Сёмин не знал, где сейчас Костюк, и не имел способа узнать. В госпитале с ампутацией. В тыловой части на нестроевой должности. На пенсии по инвалидности в каком-нибудь городе восточнее Урала. Всё возможно. Сёмин надеялся, что на пенсии, потому что Костюку в больнице больше не нужно. Из всех людей, ехавших с ним из Батуми, Костюк был тот, о ком хотелось знать, что он жив.

Из парной Сёмин вышел чистый, разогретый, с лёгким покалыванием в груди, которое не было плохим. Окатил себя холодной водой из шайки, оделся в чистое бельё, выданное специально перед отправкой, и в чистую гимнастёрку, и в свои сапоги, начищенные с утра.

В пять часов было последнее построение и напутствие политрука. Лейтенант Кравцов, политрук первого батальона, стоял перед строем маршевой роты на плацу. Лет двадцати восьми, среднего роста, с лицом, в котором нельзя было не заметить желтизны, идущей от того, что у него была язва, диагностированная ещё в учебном училище, и из-за этой язвы Кравцов не был годен в строй и был оставлен по тыловой линии. На фронт его не пускали, и солдаты в полку это знали, и Кравцов это знал, и эта взаимная неговорённость сидела между ним и каждым строем, перед которым он произносил напутствие. Он читал с листа.

— Товарищи бойцы. Сегодня вы уезжаете на фронт. Завтра в семь ноль-ноль эшелон. Через неделю-полторы — действующая армия, Западный фронт, конкретное место по прибытии. Я не буду говорить вам про долг и про Родину, потому что вы это знаете не хуже меня. Скажу другое. Тыл стоит. Заводы работают. Хлеб — будет. Снаряды — будут. То, что нужно фронту, тыл даст. Вы делаете на фронте свою работу, мы делаем свою. Никакой разницы в этом нет. Кто из вас вернётся — тех ждут. Кому не повезёт — те погибли не зря, потому что без вас фронта не будет, а без фронта нас не будет. Это всё, что я хотел сказать.