Рассвет русского царства. Книга 9 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 23

Поздним вечером я сидел в своей спальне. На столе передо мной стояла свеча. Уже было темно, и я щурился, пытаясь разобрать корявый почерк очередного дьяка, накатавшего отчет об остатках зерна в амбарах Софийской стороны.

Вдруг в дверь постучались и, не дожидаясь разрешения войти, она открылась, и я увидел на пороге Марию Борисовну. Одета она была лишь в тонкую ночную сорочку, поверх которой был небрежно накинут пуховый платок.

— «В прошлый раз она пришла ко мне именно так», — пронеслась у меня мысль.

Я поднялся из-за стола, отодвинув свитки в сторону, и поклонился.

— Что-то случилось? — спросил я.

Она прикрыла за собой дверь и подошла ближе.

— У меня опять болит, — тихо произнесла она. — Ты можешь посмотреть на рану?

Подойдя ближе, я обратил внимание на то, что Мария Борисовна сделала причёску, вплетя в косу белую ленту, и почувствовал, что от неё исходит приятный цветочный запах.

— Это нормально, ткани стягиваются, рубцуются, — ответил я.

Мария Борисовна, глядя мне прямо в глаза, потянула край сорочки вниз, обнажая грудь и плечевой сустав. Шрам выглядел красноватым, но совершенно здоровым. Однако мой взгляд предательски соскользнул ниже, на плавный изгиб ее груди.

Ей не надо было так низко опускать край сорочки. Она это знала… не могла не знать.

Немного смутившись, я отвёл взгляд в сторону.

— Болит, — сказал Мария Борисовна, — или ты мне не веришь? Ставишь мои слова под сомнение?

Я вернул взгляд к рубцу. Протянул руку и аккуратно пальпировал область вокруг заживающих тканей.

— Больно при нажатии? Вот здесь? — спросил я.

Она ничего не ответила. Не обращая внимания, Мария Борисовна продолжала смотреть прямо на меня.

— Разве они тебе не нравятся? — её вопрос звучал вызывающе, а тон интимным.

Разумеется, я понял, что она говорит вовсе не о шраме.

Прежде чем я успел убрать ладонь, она с нажимом прижала ее прямо к своей груди.

Я смотрел в ее глаза. И в них читалась, помимо желания придаться любви, надежда обрести ту самую защиту, о которой она говорила.

Моя рука все еще покоилась на ее груди.

Буду честен, следующие слова мне дались с большим трудом. И любой мужчина на моём месте поймёт, о чем я говорю.

— Нет, Маша. Мы этого делать не будем.

Я назвал ее Машей впервые за все время. Ни княгиней, ни регентом, а просто женщиной, чтобы до нее дошел весь смысл моего отказа.

Мы простояли, так ещё несколько секунд. При этом я не убирал руку, давая ей возможность принять мой отказ.

Наконец она отвела взгляд и в следующую секунду с холодом посмотрела на меня. Она сочла мой отказ за оскорбление.

Отойдя от меня, она поправила край сорочки, после чего, не сказав ни слова, развернулась и вышла из спальни.

Оставшись один, я тяжело вздохнул.

— «Кажись, мне этот поступок ещё аукнется!» — подумал я.

Последствия моего вчерашнего отказа я ощутил уже на следующее утро. Не было криков или угроз… нет. Просто Мария Борисовна в отношении меня включила режим Великой княгини.

Дело было так.

Проснувшись, я вышел на улицу, провел разминку, умылся и направился в комнату Великой княгини. Я постучал, дождался тихого «войди» и переступил порог.

Мария Борисовна сидела у окна, перебирая грамоты. Я привычно склонил голову, намереваясь присесть за стол, где уже дымился свежий хлеб и кувшин со взваром.

— Я хочу побыть одна, воевода, — произнесла она, даже не взглянув на меня.

Я буквально замер на полпути к скамье. Утром я проснулся с твердым намерением расставить все точки над «и», объясниться… хотя, честно, не знал какие слова подобрать, чтобы быть услышанным. Но также я понимал, что нельзя всё оставлять на самотёк.

— Эм, госпо… — предпринял я попытку начать разговор.

— Я что, не ясно сказала? — послышались гневные нотки.

— Прошу меня простить, — пятясь спиной к выходу, сказал я и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

В итоге завтракать пришлось в одиночестве.

Но немного подумав, я понял, что всё сделал правильно.

У меня есть Алёна, есть Анфиса. И лезть в постель княгини Московского княжества будет неправильно.

Первую половину дня я потратил на то, чтобы с головой зарыться в бумаги. Нужно было отвлечься от этих мыслей.

В детинце дьяки снова облепили меня со всех сторон: один доставал с вопросами по окончательному распределению земель; другой требовал распоряжений насчёт посадников; третий жаловался, что новгородские бояре грызутся между собой за право контролировать торговые пошлины на Софийской стороне.

Мои дьяки наконец-то свели дебет с кредитом, и мы закончили полный перерасчёт новгородского имущества. Суммы выходили… мягко говоря астрономические.

На вопрос, обманули ли мы татар с долей, отвечу — КОНЕЧНО, ДААА! Я что, идиот полный отдавать им реальную долю… Мы свезли часть имущества на одно основное подворье, про которое знали все. А ещё одну часть, свезли на другое, о котором знали единицы. И получилось, что вместо двадцать второй доли, послы забрали дай Бог тридцатую.

Почему я так поступил, думаю, и так понятно. Просто нужно задаться вопросом, куда пустит эти деньги хан Ахмат, а вернее против кого…

История уже изменилась, и что-то мне подсказывало, что стояние на реке Угре, или нечто подобное, произойдёт на много раньше. Так зачем мне множить армию Большой орды, и вести с ними честные отношения? Разумеется, незачем.

Я как раз ставил финальную закорючку на сводном пергаменте, когда на пороге появился Семён. И вместе с Семеном отправился домой, где отобедал, а после собирался отдохнуть. Но, покой нам только снится.

— Дмитрий Григорьевич, к тебе гость, — доложил сотник. — Архиепископ Кирилл пожаловал. Просит уделить ему время.

— Зови, — кивнул я, поднимаясь из-за стола.

Я вышел во двор навстречу посланнику митрополита. Владыка Кирилл стоял у крыльца в тёмной рясе с серебряным крестом на груди.

Мы обменялись приветствиями.

— Владыко, день нынче выдался ясный, — произнёс я. — Предлагаю прогуляться по городу до детинца. Скоротать дорогу беседой, посмотреть, чем теперь дышит Великий Новгород.

— Охотно принимаю твоё предложение, воевода, — согласился Кирилл, и мы, в окружении пары моих стражников, двинулись по мощёной улице.

Вокруг кипела жизнь, стучали топоры, бабы тащили воду с реки, где-то вдалеке слышались крики какого-то купца.

— Досталось городу, — прервал молчание Кирилл. — Но порядок восстанавливается быстро. Твоя заслуга. Однако, Дмитрий Григорьевич, мне нужно обсудить с тобой несколько важных вопросов.

— Так я и понял, владыко, — ответил я. — Внимательно тебя слушаю.

— Первый вопрос касается новгородского архиепископа Ионы, — Кирилл слегка скривился при упоминании его имени.

Я стал ждать продолжения.

— Филипп хочет сместить Иону и поставить своего человека, — продолжил владыка. — Однако это вызовет ненужный гнев не только среди местного духовенства, но и среди жителей. Иона пользуется слишком большим авторитетом.

Я немного задумался, глядя себе под ноги.

Сместить Иону, по большому счёту, это правильный шаг. Но вот только церковные дела на самом деле куда тоньше, чем кажется. Церковь… если так можно сказать, это государство внутри государства. И лезть туда, не понимая их правил, может быть чревато.

— В таком случае, что нам мешает оставить Иону, — наклонив голову начал я, — но приставить к нему московского помощника? Фактически надсмотрщика, который будет докладывать тебе и митрополиту Филиппу обо всём, что происходит в Новгородской епархии.

Кирилл остановился. Он будто взвешивал мою идею, анализируя риски и выгоды.

— Разумно, — наконец кивнул он. — Но Иона далеко не глупец, он мгновенно поймёт, что за ним следят.