Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 54

Мысль была: хорошо.

Хорошо — потому что Гитлер был безумцем, а на безумии Гитлера Британия выжила. Дюнкерк не должен был кончиться так, как кончился, и не кончился бы, если бы вермахт продолжал гнать в спину; но Гитлер остановил танки на двое суток, и за эти двое суток триста тридцать тысяч англичан пересели на корабли. Битва за Англию не должна была быть выиграна, и не была бы выиграна, если бы Геринг продолжал бить по аэродромам; но Гитлер приказал бить по Лондону, и за полтора месяца Королевские ВВС восстановились. Поход на Россию не должен был начаться в сорок первом, и не начался бы, если бы немцы продолжали добивать Британию; но Гитлер повернул на восток, и Британия получила полугодовую передышку, которая теперь шла к концу. Каждое из этих решений было подарком, и каждый подарок шёл по одному и тому же адресу — Уинстону Черчиллю, шестидесяти семи лет, обладателю упрямства, виски и двадцати дивизий, которых не хватало ни на что, кроме того, чтобы стоять и не падать. Мёртвый Гитлер означал конец подаркам.

Это была первая мысль. Вторая, пришедшая через минуту, была: плохо.

Плохо — потому что Бек. Людвиг Бек, генерал-полковник, бывший начальник Генерального штаба сухопутных сил Германии, ушедший в отставку в тридцать восьмом году в знак протеста против гитлеровских планов войны с Чехословакией, был известен Черчиллю не лично, а по досье, которое МИ-6 составляла на каждого немецкого генерала с тридцать пятого года и которое Черчилль читал лично, не доверяя ни сводкам аналитиков, ни докладам помощников, потому что в людях он разбирался лучше, чем в машинах, и считал, что войны выигрывают не пушки, а люди, водящие пушки. В досье Бека было сказано: штабист, осторожный, умный, мягок в манерах, твёрд в принципах, ушёл от Гитлера в тридцать восьмом, потому что предвидел катастрофу за три года, и катастрофа произошла. Человек, который видит катастрофу за три года и уходит, это человек особого устройства; во главе Германии, ведущей войну, такой человек — не подарок. Такой человек не будет бросать дивизии в безнадёжные атаки, потому что предвидит исход. Такой человек не будет объявлять войну ни одному государству, которому ещё не объявлена война. Такой человек будет отступать, когда отступление выгоднее, и наступать, когда наступление гарантировано, и для союзников Германии, кем бы они ни были, такой человек скорее освобождение, чем гибель, а для противников — наоборот. Бек на месте Гитлера означал, что Германия перестанет ошибаться. Германия, которая перестаёт ошибаться, это Германия, которую невозможно победить никакими подарками; её нужно ломать упрямой, медленной, дорогой работой, на какую у Британии не хватало ни сил, ни времени.

Третья мысль пришла через ещё минуту, и была она: очень плохо.

Очень плохо — потому что Америка. Через шесть дней после Перл-Харбора, когда Конгресс наконец проголосовал за войну с Японией, Черчилль ждал второго голосования: за войну с Германией. Ждал его так, как ждут обещанный, но ещё не присланный продуктовый паёк: с тревогой, с раздражением на медлительность поставщика, но без сомнений в том, что паёк придёт. Паёк должен был прийти потому, что Гитлер собирался объявить Соединённым Штатам войну. Об этом докладывала разведка, об этом писал, прямо или косвенно, Геббельс, об этом говорили перехваты — нота лежала в типографии рейхсканцелярии и должна была пойти в эфир в один из ближайших дней, и тогда Конгресс проголосовал бы автоматически, и Америка вошла бы в европейскую войну, и стратегия «Сначала Германия», о которой Черчилль и Рузвельт договорились ещё в марте, была бы запущена.

Ноты больше не будет. Бек не пришлёт ноту. Бек — умный.

Черчилль встал с кровати, надел поверх пижамы тёмно-синий халат и сунул ноги в домашние туфли, не разбирая, какая правая, какая левая. Прошёл к телефону, который в его спальне стоял на отдельном столике у двери, и попросил соединить его с Белым домом, защищённой линией, через подводный кабель. Колвилл стоял у двери и ждал, потому что таково было его место в эти минуты — ждать, не вмешиваясь, и не уходить, пока не отпустят. Черчилль сел в кресло у телефона и стал ждать соединения, и в эти полторы минуты ожидания, пока техник в Лондоне перезванивал техника в Нью-Йорке, а тот звонил оператора в Вашингтоне, премьер-министр Соединённого Королевства смотрел в окно, за которым ничего не было, потому что Лондон был затемнён, и за затемнением шёл декабрьский дождь, и за дождём была ночь, и за ночью лежала Атлантика, через которую сейчас шёл его собственный голос в виде электрических колебаний по медному проводу на дне океана.

Рузвельт ответил со второго гудка.

— Уинстон.

— Франклин.

Черчилль закрыл глаза и сделал паузу, не такую, какие делают для эффекта, а такую, какую делают, когда ищут точные слова в обстоятельствах, для которых точных слов в нашем языке не существует.

— Вы знаете.

— Знаю. Донован доложил час назад. Я ждал вашего звонка.

В трубке стояла та телефонная тишина дальней линии, в которой слышен лёгкий гул кабеля, и в этом гуле слышалось биение Атлантики, и в биении Атлантики — всё, что лежало между двумя стариками на двух сторонах океана: возраст, усталость, две системы, которые формально были союзными, фактически — расходящимися, и в каком-то главном смысле — родственными, как двоюродные братья из разных ветвей одной большой семьи.

— Франклин. Бек не пришлёт ноту.

— Знаю.

— Без ноты нет голосования.

— Знаю.

— Что вы собираетесь делать?

Пауза. Длиннее, чем все предыдущие. Черчилль слышал, как Рузвельт переложил трубку с одного уха на другое, и слышал шорох простыни — Рузвельт сидел в постели, как сидел и сам Черчилль, потому что война не выбирает, в каком положении человека ей застать, и оба собеседника в эту ночь оказались в постели, и оба перешли в халаты, и оба разговаривали через океан так, как разговаривают через стол на кухне.

— Уинстон. Конгресс не проголосует за войну с Германией, которая только что свергла нацизм. Общественное мнение видит: немцы сами справились. Зачем посылать американских мальчиков умирать в Европу, если европейцы разобрались сами?

— Немцы не разобрались. Немцы поменяли безумца на генерала. Генерал опаснее.

— Для вас да. Для моих избирателей нет.

Черчилль почувствовал, как в животе у него медленно сжимается что-то твёрдое и холодное, не от страха перед Беком и не от обиды на Рузвельта, а от того узнавания, которое приходит в редкие минуты жизни и которое оба собеседника в этот момент испытали одновременно, потому что узнавание это было о том, что между ними уже пролёг порог, через который ни один из них в эту войну не перешагнёт. Порог состоял в том, что у Соединённых Штатов одна война, а у Соединённого Королевства другая. У Соединённых Штатов — Тихий океан. У Соединённого Королевства — Атлантика, Африка, Европа, и в Европе — Германия, и в Германии — Бек.

— Ленд-лиз? — спросил Черчилль, и спросил он не потому, что в ответе сомневался, а потому, что в эту минуту нужно было что-то сказать, иначе пауза заняла бы не телефонные секунды, а что-то такое, чему между двумя главами правительств не должно быть места.

— Ленд-лиз продолжается. Это коммерция, не война. Конгресс одобрил поставки и Британии, и России; поставки идут и пойдут. Алюминий, бензин, грузовики, порох. Я завтра отдам распоряжение увеличить русским алюминий вдвое, грузовики втрое. Но войск в Европу не будет, Уинстон. Не сейчас. Может быть, не вообще.

«Может быть, не вообще.» Черчилль повторил эти слова про себя по-английски, потом по-французски, потом по-латыни — у него была старая привычка, выработанная ещё в Хэрроу, переводить важные фразы на три языка, чтобы убедиться, что понял их во всех смыслах. Во всех трёх языках слова означали одно и то же: что Соединённые Штаты в европейскую войну не войдут, и что Британии придётся либо сражаться одной, либо договариваться с Беком, и что между этими двумя вариантами Британия выберет второй, потому что первый ей не по силам, и что после того, как она выберет второй, Европа будет принадлежать России — Россия одна разобьёт Германию, Россия одна войдёт в Берлин, Россия одна продиктует послевоенный порядок, — и что Соединённые Штаты в этом порядке окажутся не первой державой мира, как они мечтали, а одной из двух, и второй, и до конца двадцатого века это и будет так, и так оно будет, и так.