Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 41

У рейхсканцелярии никого. Охрана, караул СС, двенадцать человек, увидела батальон и не сопротивлялась: армейская часть, каски, грузовики, и когда батальон подъезжает, двенадцать эсэсовцев с карабинами не стреляют. Они спрашивают: «Что происходит?» И получают ответ: «Учения. Сложите оружие.» И складывают.

Рейхсканцелярия под контролем к четырнадцати двадцати. Без единого выстрела.

Министерство пропаганды к четырнадцати тридцати. Геббельс в кабинете, за столом, с телефонной трубкой в руке. Когда солдаты вошли, он кричал в трубку: «Что значит — учения⁈» Трубку отобрали. Геббельса под арест, в кабинете, два солдата у двери. Он кричал ещё десять минут, потом замолчал.

Телефонный узел на Винтерфельдтплац к четырнадцати сорока. Рота комендатуры, тихо, без стрельбы. Дежурные телефонистки смотрели на солдат с касками и автоматами и не понимали, и не нужно было понимать: «Продолжайте работать. Соединяйте только по списку.» Список у офицера: Бендлерштрассе, абвер, комендатура. Остальное тишина.

Радиостанция на Мазуреналлее к пятнадцати ноль-ноль. Здесь заминка: охранник у входа отказался пропустить без пропуска, и сержант комендатуры стоял перед ним две минуты, объясняя, что приказ от генерала, что учения, что пропуск не нужен. Охранник стоял на своём. Сержант достал пистолет. Охранник отступил. Не геройство, упрямство, и пистолет был аргументом, который охранник понимал лучше, чем слова. Радиостанция под контролем.

Принц-Альбрехтштрассе. Штаб-квартира РСХА. Единственное место, где стреляли.

Мюллер знал, что стрельба будет. Гестапо в казармах, по его приказу, послушные, как собаки в конуре. Но СД, служба безопасности, люди Гейдриха, дело другое. СД подчинялась не Мюллеру, а Шелленбергу, а Шелленберг подчинялся Гейдриху, а Гейдрих в Праге, и связи с ним не было, потому что Мюллер перерезал линию на Прагу в двенадцать пятьдесят.

Без связи с Гейдрихом Шелленберг — рыба без воды. Но рыба с зубами. У СД в здании на Принц-Альбрехтштрассе до роты, вооружение лёгкое, но люди фанатичные, из тех, кто стреляет не по приказу, а по убеждению.

Караульный батальон подошёл к зданию в пятнадцать десять. Командир у входа, громкоговоритель:

— Внимание! Говорит командир караульного батальона берлинского гарнизона. Здание окружено. Всем сложить оружие и выйти с поднятыми руками. Приказ командования.

Тишина, десять секунд. Потом из окна второго этажа выстрел. Автоматный, короткий, три пули. Одна попала в борт грузовика, две в стену. Никого не ранило. Но выстрел был, и выстрел означал: не сдаются.

Командир отдал приказ: огонь по окнам второго этажа. Два пулемёта, по тридцать секунд. Стёкла осыпались, штукатурка полетела, и после тридцати секунд из здания тишина. Потом белый флаг. Не настоящий флаг, простыня, высунутая из окна первого этажа.

Вышли двадцать три человека. Руки за головой. Шелленберга среди них не было, ушёл через подвал, через канализационный люк, который Мюллер знал, но не заблокировал. Намеренно? Мюллер бы сказал: «Упущение.» Но Мюллер не упускал ничего. У всего было обоснование, которое известно лишь ему.

Принц-Альбрехтштрассе под контролем к пятнадцати сорока. Потери: один солдат ранен осколком стекла. Один.

В шестнадцать ноль-ноль Бек вошёл в студию радиостанции на Мазуреналлее.

Студия маленькая, с войлоком на стенах, с микрофоном на столе и лампой, красной, которая горела и означала: эфир. Техник, штатский, молодой, в очках, сидел за пультом и смотрел на Бека с выражением человека, которому только что объяснили, что сейчас он выпустит в эфир голос, который изменит Германию.

Бек сел за стол. Достал текст. Надел очки. Посмотрел на первую строчку. Потом на микрофон. Потом на Ольбрихта, стоявшего у двери.

— Фридрих. Берлин?

— Под контролем. Рейхсканцелярия, министерство пропаганды, телефон, телеграф, Принц-Альбрехтштрассе. Геббельс арестован. Гёринг арестован, Мюллер доложил пятнадцать минут назад.

— Фронт?

— Гальдер в Вольфшанце. Связался с командующими групп армий. Лееб принял. Рундштедт принял. Клюге принял, после паузы.

— После паузы, — повторил Бек. — Клюге.

— Клюге это Клюге, — сказал Ольбрихт. — Он примет любую власть, которая устоит сутки. Через сутки он будет лоялен.

Бек кивнул. Лампа горела красным. Микрофон ждал.

— Включайте, — сказал Бек технику.

Техник нажал кнопку. Щелчок. Шорох. Эфир.

Бек поднёс текст к глазам и начал читать. Голос ровный, глубокий, голос человека, который тридцать лет командовал и пять лет молчал, и молчание кончилось.

'Германский народ. К вам обращается генерал-полковник Людвиг Бек. Сегодня, двенадцатого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, командование германской армии отстранило от власти Адольфа Гитлера. Бывший фюрер мёртв.

Я принимаю на себя обязанности главы Германского государства.

Командование вооружёнными силами переходит к генерал-фельдмаршалу Эрвину фон Вицлебену.

Все части вермахта и полиции подчиняются новому командованию. Части СС расформировываются и переходят в состав армии.

Германия остаётся в состоянии войны. Безрассудная политика привела страну на край пропасти. Мы отведём страну от края.

Порядок будет сохранён. Тем, кто выполнял приказы, ничего не грозит. Тем, кто сопротивляется, военный трибунал.

Сохраняйте спокойствие. Выполняйте свой долг. Германия жива.'

Бек опустил листок. Снял очки. Посмотрел на Ольбрихта.

— Коротко, — сказал Ольбрихт.

— Достаточно, — сказал Бек.

Техник выключил эфир. Лампа погасла.

К полуночи Берлин был тихим. Тем особенным ночным городским молчанием, которое бывает, когда люди сидят по домам и слушают радио, и радио говорит то, чего они не ожидали, и каждый решает: верить или нет, радоваться или бояться, и пока решает, молчит.

Ольбрихт сидел в кабинете на Бендлерштрассе и принимал доклады. Радио повторяло обращение Бека каждые тридцать минут. Телефон звонил: командиры гарнизонов из Гамбурга, Мюнхена, Кёнигсберга, Дрездена — «получили обращение, ждём указаний». Указание одно: подчиняться. Армия подчинялась, потому что армия подчиняется командованию, а командование Бек и Вицлебен, и приказы идут через Гальдера, и Гальдер начальник Генштаба, и его подпись знакомая, и его голос узнаваемый.

СС молчали. Не сопротивлялись, не подчинялись, молчали. Казармы в Лихтерфельде блокированы, эсэсовцы внутри, без связи, без приказов. Гиммлер в Житомире, узнал от Шелленберга в восемнадцать ноль-ноль, и с тех пор звонил по всем линиям, но линии под контролем Мюллера, и звонки Гиммлера уходили в пустоту.

Мюллер позвонил Ольбрихту в двадцать три сорок.

— Генерал. Гёринг — в камере на Моабит. Геббельс — под арестом в министерстве. Борман — задержан в Вольфшанце, Тресков передал его охране Клюге. Гиммлер — в Житомире, изолирован, связь перерезана. Гейдрих — в Праге, изолирован, связь перерезана. Шелленберг — бежал, местонахождение неизвестно.

— Шелленберг опасен?

— Шелленберг без Гейдриха ноль. Найдём в течение суток.

— Что ещё?

Ольбрихт позволил себе улыбку. Первую за день. Не радость, облегчение. То, которое бывает после долгой операции, когда хирург снимает перчатки и видит, что пациент дышит.

Берлин дышал. Германия дышала. Иначе, чем утром, но дышала.

За окном ночь, декабрь, мокрый снег. Часовой у входа на Бендлерштрассе армейский, в каске, с карабином. Не эсэсовец, солдат. Разница в мундире, в присяге, в том, кому подчиняется. С сегодняшнего дня — Беку.

Где-то на востоке, в семистах километрах, на Волховском фронте, генерал Мерецков спал в школе, и тетрадь лежала под подушкой, и до пятнадцатого декабря оставалось трое суток. Мерецков не знал, что произошло в Берлине. Узнает утром, из сводки, и не поверит, и перечитает, и поверит, и подумает: какая разница, кто в Берлине? Мга впереди, и гать лежит, и танки в капонирах.

Мга не зависела от Берлина. Мга зависела от просеки, от мороза, от глины, от тысяч человек, которые через трое суток пойдут вперёд. И пойдут при Гитлере, при Беке, при ком угодно, потому что приказ отдан, и приказ — «пятнадцатого».