Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 26

Но голос на том конце линии добавил — другим тоном, тише, будто информация не для протокола:

— И ещё, полковник. Ваш сосед справа, на клинском направлении, — 371-я стрелковая, из Новосибирска. Прибыла вчера, занимает позиции. Слева, от Волоколамска к Истре, — 78-я, из Хабаровска. Свяжитесь с ними по координации огня.

Из Новосибирска. Из Хабаровска. Громов положил трубку и подумал: не он один. Не одна дивизия из Сибири — несколько. Эшелоны, которые везли его людей через всю страну, везли и других, и другие тоже были сибиряки, и тоже в полушубках, и тоже не мёрзли.

Вечером, когда ходил проверять позиции, увидел то, чего утром не было: в лесу за вторым эшелоном, под маскировочными сетями, стояли танки. Т-34, свежие, с заводской краской, которая блестела в свете луны. Громов насчитал двенадцать, прежде чем часовой — не из его дивизии, танкист — преградил дорогу.

— Товарищ полковник, дальше нельзя. Район закрыт.

— Чьи машины?

— Не могу сказать, товарищ полковник.

Громов не настаивал. Танки, которых не было утром и которые появились вечером, под сетями, в лесу за его позициями, — это не оборона. Оборона не прячет танки в тылу. Танки в тылу — подготовка к другому.

На следующее утро, когда немцы действительно пришли снова — на этот раз с двадцатью четырьмя танками и двумя батальонами, — Громов отбил атаку, потерял четырнадцать убитых и тридцать раненых, подбил четыре танка, и вечером снова позвонил в штаб фронта.

Голос был другой. Не штабной капитан — старше, жёстче, с той властной хрипотой, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают.

— Полковник Громов? Говорит генерал-лейтенант Рокоссовский. Командующий Западным фронтом. Вашу дивизию читал в сводке — хорошо работаете. Держите ещё. Скоро будет легче.

— Понял, товарищ генерал-лейтенант. Держу.

— И ещё. Танки, которые вы видели вчера в лесу, — не трогайте, не спрашивайте, забудьте. Их там нет.

— Понял. Нет.

Рокоссовский. Громов слышал фамилию — в Чите, от начальника штаба округа, который упоминал его как «одного из лучших наших командиров». Если Рокоссовский — на Западном фронте, если танки в лесу, если сибирские дивизии слева и справа — значит, здесь готовится не оборона. Здесь готовится удар.

Громов не знал когда. Не знал куда. Но чувствовал — как чувствовал мороз, как чувствовал тишину перед артподготовкой: скоро. Он — передовой рубеж, щит. За ним — меч. И когда меч выйдет из ножен, его дивизия пойдёт первой, потому что первой идёт пехота, а пехота — это он, двенадцать тысяч сибиряков, которым в Чите холоднее.

Он вышел из КП. Мороз стоял ровный, минус пятнадцать, и звёзды горели белым, холодным огнём. Часовой у входа — сибиряк, двадцатилетний, в полушубке, с ППШ на груди — стоял спокойно, не переминаясь, и дышал ровно, и пар от дыхания поднимался вертикально, как дым от свечи.

— Холодно? — спросил Громов.

Часовой посмотрел на него с недоумением.

— Нет, товарищ полковник. В Чите холоднее.

Громов усмехнулся. В Чите — минус тридцать пять. Здешние минус пятнадцать для забайкальца — осень.

Утром придут снова. Громов знал. И знал, что позиции выдержат, потому что построены правильно — тем человеком, чьё имя он выучил два дня назад и которого уже уважал, не зная лично, как уважают архитектора по прочности стен.

Где-то на северо-западе, за лесом, за полем, за дорогой, немецкие танкисты грели моторы кострами под картерами, потому что масло замёрзло и стартёры не проворачивали коленвал. Немецкие пехотинцы сидели в промёрзших грузовиках и дышали на руки, и руки не отогревались, и пальцы не разгибались, и винтовочный затвор примерзал к ладони, если дотронуться без перчатки.

Громов этого не видел. Но чувствовал: мороз, который для него был домом, для них был врагом. И этот враг — бесшумный, невидимый, не знающий ни пощады, ни перемирия — работал на его стороне каждую минуту, каждый час, каждую ночь.

В Чите холоднее. Здесь — терпимо.

Кирпонос стоял на берегу и смотрел на запад.

Псёл в ноябре — неширокий, метров сорок, с тёмной водой, которая ещё не замёрзла, но уже замедлилась, загустела, будто река думала о зиме и не могла решиться. По берегу — ивы, голые, чёрные, с ветвями, похожими на нервы. За рекой — поле, серое, пустое, без снега — украинская зима другая, не московская: здесь снег приходит поздно, а уходит рано, и между осенью и зимой — долгая полоса грязи, тумана и того особенного холода, который не обжигает, как мороз, а проникает, медленно, через шинель, через гимнастёрку, через кожу.

За полем — немцы. Клейст.

Кирпонос знал, где стоит Клейст, знал его позиции до роты, до пулемётного гнезда. Три месяца разведка работала: наблюдатели на берегу, ночные группы, «языки», которых таскали через Псёл в октябре, когда вода была ещё тёплой и переправляться можно было вплавь. Разведка рисовала карту, и карта с каждой неделей становилась яснее, и Кирпонос читал её, как читают знакомую книгу: позиции 1-й танковой группы растянуты на триста километров, от Сум до Кременчуга. Триста километров — шесть дивизий, из которых одна танковая с сорока танками на ходу, остальные — пехотные, некомплект тридцать-сорок процентов. Снабжение — одна железная дорога и три грунтовых, размытых, разбитых, через которые партизаны пускали эшелоны под откос в октябре и пустят снова, когда прикажут.

Шесть дивизий на триста километров. Одна на пятьдесят. Между ними — промежутки, которые закрыты заставами, патрулями и ничем больше. Ребёнок с палкой не прорвёт укреплённую позицию, но ребёнок на лыжах пройдёт через промежуток, и рота пройдёт, и полк пройдёт, и дивизия.

А у Кирпоноса — четыре армии.

Он не любил это слово — «четыре армии» — произнесённое вслух, потому что за словом стояли люди, и людей он помнил, и каждый из них имел лицо, и некоторые лица он помнил лучше, чем хотел бы. Лица тех, кто погиб при отходе в сентябре, — двенадцать тысяч, арьергард, задержавший Клейста на двое суток, пока основные силы уходили за Псёл. Двенадцать тысяч — немного по меркам этой войны, капля по сравнению с тем, что могло быть. Кирпонос знал, что могло быть: ему показали в августе, на совещании в Ставке, карту другого варианта — котёл, шестьсот тысяч пленных, четыре армии уничтожены. Ему не объяснили, откуда карта, не сказали «в другой истории», сказали: «Вот что будет, если не отойдёте вовремя». И он отошёл. И армии — целы.

Четыре армии. Сейчас — пополненные, отдохнувшие, окопавшиеся. Три месяца на Псёле превратили отступившую, потрёпанную, злую группировку в нечто другое: в армию, которая ждёт. Пополнение шло с сентября — мобилизованные из Саратова, из Куйбышева, из Оренбурга, мужики за тридцать, не мальчишки, с рабочими руками и рабочим терпением. Их обучали на позициях: стрельбы, окапывание, ночные марши. Кадровые командиры — те, кто прошёл Буг, Днепр, отход — гоняли их жёстко, без скидок, потому что скидки на войне оплачиваются кровью.

Танки пришли в октябре — тридцать четвёрки из Челябинска, новенькие, с заводской краской. Две танковые бригады, сто двадцать машин. Кирпонос ездил на полигон, смотрел, как экипажи стреляют, и стрельба была — сносная. Не фронтовая, не та, которая появляется после третьего боя, когда руки находят рычаги вслепую и наводчик берёт упреждение по звуку. Но сносная. К декабрю — станет лучше.

Артиллерия пополнена: четыре артполка РГК прибыли из резерва в ноябре. Снаряды — складированы, распределены, пристрелка проведена по ориентирам на западном берегу. Кирпонос лично проверял каждый склад: ящики уложены, укрыты, замаскированы. Опыт сентября научил: оставлять склады при отходе — преступление. Он больше не отходил. И не собирался.

Он прошёл по берегу на юг, к позициям 38-й армии. Командарм, генерал-майор, встретил у блиндажа — невысокий, коренастый, с лицом, похожим на кулак, и руками, которые, казалось, помнили кувалду больше, чем карандаш.

— Обстановка?