Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 15

Это было неделю назад. Сегодня прошли все пять. Лебедев слышал каждый, по звуку — первый тише, последний громче, потому что шофёры на последних километрах прибавляли газ, выходя из зоны обстрела.

Пять из пяти. Он отметил в блокноте: палочка, пятая за пять дней подряд. До этого — три дня по четыре. Неделей раньше — пять, четыре, пять, пять, три. Тройка означала: два грузовика не дошли, один сгорел от прямого попадания, второй увяз в воронке и шофёр бросил машину и ушёл пешком. Лебедев вёл эту статистику с сентября и знал каждую цифру, как Модин знал толщину льда по участкам.

Ночь стояла холодная, первая по-настоящему холодная ночь этой осени. Минус три, может, четыре. Лужа у входа в блиндаж схватилась ледком, тонким, ломким, и Лебедев наступил на него, и лёд хрустнул, и он подумал: на Ладоге сейчас то же самое. Лёд нарастает, сантиметр за сантиметром. Где-то на берегу человек с линейкой каждое утро бурит лунку и замеряет. И когда намеряет двадцать сантиметров — пойдут подводы. А когда тридцать — грузовики. И тогда эти пять машин, ползущих ночью через коридор, перестанут быть единственной ниткой, и город вздохнёт, и норма, может быть, поднимется до пятисот, и кусок хлеба на ладони станет тяжелее, и тело наконец перестанет считать.

Но это потом. Сейчас — пять грузовиков каждую ночь, и коридор четыре с половиной километра, и его батальон, его и Сазонова, стоит на этих четырёх с половиной и не уходит.

Он вернулся в блиндаж. Лёг на нары, не раздеваясь. Сапоги снял, портянки мокрые, нужно сушить, но сушить негде, печка чадит, и он повесил портянки на гвоздь над нарами, и они висели, и пахли, и к утру будут чуть суше, не сухие, но чуть суше, и этого хватит.

Закрыл глаза. За стеной, далеко на юге, стукнула мина. Одна. Не по нему — левее, по второму батальону. Привычный звук, как тиканье часов. Через четыре часа рассвет, и Соловьёв на Ладоге пойдёт мерить лёд, и Модин будет ждать его на берегу, и шуга будет шуршать о сваи причалов, и всё это — лёд, шуга, мина, портянки — будет длиться ещё семнадцать дней, или двадцать, или двадцать пять, и каждый из этих дней будет одинаковым, и в этом одинаковом — спасение, потому что одинаковый день значит: стоим. Уснул. Портянки качались на гвозде.

Генерал-полковник Герман Гот получил приказ на операцию «Тайфун» второго октября, в штабе группы армий «Центр», из рук фон Бока. Приказ был короткий — Бок не любил длинных — и содержал одну мысль, сформулированную так, будто её высекли в камне: «3-я танковая группа наносит удар через Ржев на Калинин с задачей выйти на подступы к Москве с северо-запада и перерезать сообщения противника по линии Ленинград — Москва.»

С северо-запада. Не с запада, как планировали в июле, когда Смоленск казался трамплином и Москва — прыжком. Смоленск оказался стеной. Три месяца 47-й корпус стоял на Днепре и не продвинулся на километр. Доты, которых не должно было быть. Артиллерия, неподавляемая. Партизаны, жгущие тылы. Гудериан, который в прежних планах составлял южную клешню охвата, увяз под Смоленском так же, как Нойман, и повернуть его на юг, на Киев, как это было предусмотрено запасным вариантом, не представлялось возможным — кто будет держать Днепр, если уйдёт танковая группа?

Значит, обходить. Единственное направление — через Ржев, через Калинин, через лесную и болотистую местность, которую штаб оценивал как «проходимую с ограничениями». Ограничения означали: одна дорога, грунтовая, размокшая, по которой танковая колонна растянется на сорок километров и будет ползти со скоростью пешехода. Но других дорог не было, и других направлений не было, и «Тайфун» должен был состояться, потому что Гитлер требовал Москву до зимы, а зима приближалась с неотвратимостью, с которой приближается поезд к стоящему на путях.

Гот не возражал. Профессионалы не путают согласие с подчинением. Он видел на карте то же, что видел Бок, что видел Гальдер, что видел каждый грамотный офицер в штабе: северо-западное направление было единственным, где русские ещё не успели построить свои проклятые бетонные укрепления. Линия обороны, которую русские называли Вяземской, тянулась с запада на восток, прикрывая Москву от удара со Смоленска. Калининское направление — севернее, в обход. Там, по данным разведки, стояли второочередные дивизии, ополченцы, недостроенные позиции. Прорыв возможен.

Третьего октября 3-я танковая группа пошла вперёд.

Первый день подтвердил расчёты. 6-я танковая дивизия, головная, прошла двадцать километров от исходных позиций и заняла Ржев к вечеру. Сопротивление минимальное: два стрелковых батальона, окопавшиеся на подступах, дрались три часа и отошли, оставив позиции. Потери — семнадцать убитых, сорок раненых. По меркам Восточного фронта — ничто.

Ржев. Городок на Волге, маленький, деревянный, с колокольней, которую было видно за десять километров. Гот въехал в город вечером, в штабном «хорьхе», по мосту через Волгу, который русские не успели взорвать. Не успели или не захотели — он не знал. Мост стоял целый, и по нему шли танки, и Волга, узкая здесь, в верхнем течении, текла под мостом, тёмная, быстрая, равнодушная.

Волга. Гот стоял на мосту и думал о том, что это первый раз, когда немецкие танки стоят на берегу этой реки. Волга — не Маас, не Сена, не Буг. Вся Россия, от истока до Каспия, и стоять на ней значит стоять в сердцевине. Он не был сентиментален, но момент отметил.

Штаб развернулся в школе — русские школы на этой войне становились штабами с упорством, которое Гот находил символичным. Парты вынесли, карту повесили, связисты протянули провода. К десяти вечера Гот знал обстановку: впереди, от Ржева до Калинина, сто тридцать километров. Дорога одна, через Старицу. По данным разведки, оборона на этом участке фрагментарная: отдельные заслоны, ополченческие батальоны, артиллерии мало. Москва — двести семьдесят километров к юго-востоку.

Четвёртого октября пошёл дождь.

Не тот берлинский дождик, от которого ёжатся дамы на Курфюрстендамм. И не тот фронтовой дождь, к которому Гот привык за три месяца, — моросящий, противный, но не мешающий движению. Этот был другим. Стена воды, которая шла с неба без перерыва, час за часом, и земля, твёрдая вчера, за ночь превратилась в жижу. Дорога на Старицу — единственная дорога, по которой двигалась вся танковая группа, — стала непроезжей к полудню.

Гот стоял у окна школы и смотрел, как колонна на дороге останавливается. Танки ещё шли — гусеницы держали, — но грузовики сели. Один, второй, третий. Колонна снабжения, шедшая за танками, встала мёртво. Бензовозы, грузовики с боеприпасами, полевые кухни, санитарные машины — всё стояло по оси в грязи, и водители выходили из кабин и смотрели на свои колёса с выражением, которое Гот видел в лицах людей, обнаруживших, что дверь, через которую они вошли, заперта.

— Донесение от 6-й танковой, — начальник штаба, полковник, с картой под мышкой. — Передовой отряд прошёл тридцать километров от Ржева и остановился. Топливо на исходе. Бензовозы не дошли.

— Когда дойдут?

— Неизвестно. Дорога непроходима для колёсной техники.

Гот повернулся от окна. Лицо было спокойным — он не позволял себе выражений, которые могли бы прочитать подчинённые. Но внутри поднималось чувство, знакомое по Польше и Франции, хотя в тех кампаниях оно не успевало вырасти: ощущение, что план, идеальный на карте, столкнулся с реальностью, и реальность не уступает.

В Польше дождь шёл три дня, и дороги размокли, и танки замедлились, но поляки к тому моменту уже были разбиты, и замедление не имело значения. Во Франции дорог было столько, что можно было выбирать: эта размокла — поедем по той. Здесь дорога одна. Одна на всю танковую группу, на двести танков, на тысячу грузовиков, на тридцать тысяч человек. И она утонула.

— Тягачи, — сказал Гот. — Все полугусеничные тягачи — на вытаскивание грузовиков. Бензин доставлять в бочках, на тягачах.

Начальник штаба записал и ушёл. Гот остался у окна. Правое колено ныло — старая травма, кавалерийская, лошадь понесла на учениях в тридцать третьем, и с тех пор колено предсказывало погоду точнее барометра. Сейчас оно говорило: дождь не кончится.