Старые леди и убийство в приёмной доктора - Шаркова Елена В. - Страница 5

Их слуги – а у них и кухарка, и горничная – ничего никому не рассказывают, так что неизвестно, зачем ему надо было к доктору и почему он не пошёл к какому-нибудь дорогому лондонскому специалисту. Удивительно, что есть целых две женщины, которые не болтают о своих хозяевах. Это как-то подозрительно, правда? Я не могу себе представить, чтобы моя Мэри никому ничего обо мне не рассказывала. Было бы даже обидно, в конце концов. Но, возможно, такая молчаливость прислуги объясняется тем, что обе женщины – не местные, хозяева привезли их из Лондона. Когда Крайстеры уезжают в Лондон надолго, они и прислугу с собой забирают. Думаю, эти женщины относятся к простым деревенским жителям свысока и не считают нужным сближаться с ними.

Больше мне нечего поведать тебе о мистере Крайстере, так что перехожу наконец к последнему – и главному – герою. Мистер Эдвард Браун. Лет тридцать с небольшим. Вот он не просто не местный – он приезжий! Приехал за неделю до роковой среды, поселился в «Лисе и бабочке». Неизвестно, зачем, что ему надо было. Никто из наших его раньше не видел – это абсолютно точно, потому что такого человека невозможно забыть. Он мог бы быть симпатичным – высокий, стройный, голос приятный… если бы не фиолетовое родимое пятно чуть ли не в пол-лица.

Бедняжка! Сколько он натерпелся из-за этого – уж наверняка. И в школе дразнили, как пить дать, и когда вырос – все только на это пятно и обращали внимание. Горничная из «Лисы и бабочки» – кузина Мэри, и поэтому я знаю: когда он первый раз вошёл в паб – все замолчали. А потом, конечно, какие-то остряки начали изводить его вопросами об этом пятне. Так нетактично. Ужасно тяжело должно быть человеку. Он не огрызался, но горничная сказала – было видно, что ему очень неприятно. Тем не менее он ходил в паб каждый день (он вообще редко выходил из «Лисы и бабочки») и даже постоянно разговаривал с теми самыми остряками.

Горничная, правда, утверждает (по словам Мэри), что если всё время общаться с таким человеком и видеть это жуткое пятно каждый день, неделю за неделей, постепенно можно привыкнуть и не обращать внимания, но, видишь ли, этого мы уже не сможем проверить. Потому что именно таинственного мистера Брауна и убили в ту среду в приёмной доктора Бердфорда.

Полагаю, дорогая Пру, ты будешь разочарована, но сегодня придётся закончить письмо – на самом интересном месте. У Ив уже отваливается рука от писанины – она молчит, героически пишет, но я же вижу. Да, Ив, не спорь! И, конечно, она устала с дороги, а я сразу после обеда вцепилась в неё. Но Ив и сама понимает: важно скорее всё тебе описать. Думаю, какой-то предварительный материал для размышлений мы тебе уже дали, а завтра продолжим рассказ. У меня есть идея, как облегчить Ив работу. Надеюсь, жена викария нам кое-чем поможет, пойдём к ней прямо с утра. Если всё получится, ты сразу увидишь, в чём состояла идея, как только достанешь письмо из конверта.

Ив отдохнёт, а я почитаю мистера Диккенса. Ты знаешь, что если надо отвлечься, я всегда беру какую-нибудь его книжку. Сейчас я взялась перечитывать «Жизнь и приключения Николаса Никльби», эта книга меня всегда утешает, там много грустного, но много и чудесного юмора, присущего только мистеру Диккенсу.

До завтра, дорогая Пру.

Преданные тебе

Вайолет и Ивлин

Дорогая Пруденс!

Как я и обещала, мы с Ив уселись писать тебе на следующий же день. Уверена, ты ещё вчера поняла, какая идея пришла мне в голову, и сейчас открыла конверт и убедилась, что была права. Да, конечно, пишущая машинка! Как ты знаешь, Ив много лет работала секретарём у профессора археологии (десять с половиной, невозмутимо уточняет Ив), и ей часто приходилось печатать на машинке. Она утверждает, что это гораздо легче, чем писать от руки, так что теперь я могу эксплуатировать свою милую сестру с чистой совестью. С более чистой, по крайней мере.

Возможно, это не слишком вежливо – писать личное письмо не от руки, а на машинке, будто это какой-то отчёт (хотя это, строго говоря, и есть отчёт), но ведь мы так давно с тобой дружим, милая Пру, и я знаю, что ты всё прекрасно понимаешь и не обижаешься.

Машинку, как я и сказала в прошлый раз, мы достали у жены викария. Ну, то есть фактически у викария, но дала нам её его жена. Мы пошли к ней вдвоём, хотя мне несподручно опираться на трость левой рукой (а правой больно), но я хотела прогуляться, а главное – поговорить с миссис Робинс, женой преподобного. Конечно, они с Ив знакомы, и Ив могла бы сходить за машинкой одна, у неё и без меня получилось бы, но уж очень мне хочется участвовать в расследовании. Не подумай, милая Пру, я не воспринимаю всё это как игру, напротив – я так обеспокоена судьбой доктора Бердфорда, что рвусь в бой, только не знаю, с чего начать.

Пока что мы начали с беседы с миссис Робинс. Как ты помнишь, наша чудесная церковь семнадцатого века Сент-Энн стоит неподалёку от моего дома (прямо как у тебя), и дом викария там же, поэтому прогулка была недолгой. Миссис Робинс хлопотала на кухне, но была рада нас видеть (она всегда искренне радуется всем гостям) и сразу предложила нам по чашечке чая, от чего мы, разумеется, не отказались. Гораздо удобнее беседовать за столом, в спокойной обстановке. И у миссис Робинс всегда такие вкусные фруктовые пироги! Правда, на этот раз пирогов не было, а были лимонные кексы, тоже великолепные.

Как я и надеялась, за чаем разговор очень быстро свернул на наше убийство. Как ужасно это звучит – наше убийство, но мы тут так его и воспринимаем. Ведь оно случилось в нашей родной деревне! Миссис Робинс и её муж – из той половины жителей, что не верит в виновность доктора (да, мнения разделились примерно пополам), и мы могли спокойно обсудить с ней случившееся.

– Невозможно, чтобы доктор был настолько неосторожен или глуп, – убить человека прямо в собственной приёмной, в доме, где живёт его семья! – сказала миссис Робинс.

Ив возразила: полиция может подозревать, что доктор, наоборот, чрезвычайно хитёр и поступил так именно затем, чтобы никто на него не подумал.

– Чушь! – сказала миссис Робинс.

Она вообще весьма прямодушна.

– Или в состоянии аффекта, внезапно, в приступе ярости? – предположила Ив.

– И у доктора совершенно случайно оказался пистолет в кармане его халата? – фыркнула миссис Робинс. – Нет, не верю.

Конечно, мы согласились, ведь Ив говорила всё это только чтобы оживить наш разговор с миссис Робинс.

Мы постарались выведать у неё какие-нибудь свежие сплетни о том, что же на самом деле думает полиция, но оказалось, констебль Питерс теперь старается как можно меньше болтать об этом у себя дома. Видимо, он быстро понял, каким образом всем становится известен каждый шаг полиции. И наверняка инспектор Редли запретил ему болтать. Тем не менее, общий настрой наших соседей таков: не сегодня-завтра доктора арестуют. В этом уверены как те, кто считает его способным на убийство, так, увы, и мы сами.

– В любом случае это очень плохо для его практики, – сказала миссис Робинс. – Я знаю, что несколько семей уже решили не обращаться к нему. Даже те, кто был раньше записан на приём, отменили запись.

– Они что, думают, он будет убивать всех направо и налево прямо у себя в кабинете? – возмутилась я.

– Что бы они ни думали, но пациентов у доктора всё меньше.

Я тут же решила: обязательно пойду к нему на приём, чтобы все видели. И вообще надо больше разговаривать об этом с людьми и убеждать их в том, что доктор не виновен. Общественное мнение – это очень важно, правда?

Когда мы перешли к главной части нашего визита и попросили дать нам на время пишущую машинку, миссис Робинс, конечно, несколько удивилась, но мы объяснили, что у Ив появилась срочная подработка по перепечатке рукописи. Бедная Ив! Я заставила её врать! Но Ив согласна со мной: ради благого дела можно иногда притвориться. Не могли же мы сказать правду, Пру, дорогая, как ты думаешь? Никто не должен знать, что мы занимаемся расследованием, иначе с нами просто не станут разговаривать, и нам не удастся ничего выведать.