Путь домой - Савит Гавриэль - Страница 40

Он ждал. Стоял посреди зала Ф и смотрел на Йегуду-Лейба.

От неожиданности Йегуда-Лейб не успел разглядеть лицо человека в черном: тот отвернулся и направился в боковой проход — в первый раз с тех пор, как Йегуда-Лейб погнался за ним.

Да в конце концов, отец это или нет?!

К залу ФА Йегуда-Лейб перешел на бег. Человек в черной шинели тоже побежал, и с каждым рывком длинных ног разрыв между ними увеличивался. Йегуда-Лейб понял, что упустит его, если немедленно что-нибудь не предпримет.

— Эй! — заорал он на все хранилище.

— Эй! — откликнулось эхо.

Громко топоча, Йегуда-Лейб ворвался в зал ФБ и, пораженный, остановился.

Перед ним никого не было.

Проход был пуст.

Куда делся человек в черном?

Эхо его шагов еще не смолкло, когда Йегуда-Лейб тихонечко окликнул:

— Ты где?

Никто не отозвался.

Обернувшись, Йегуда-Лейб увидел их.

Двое солдат Армии мертвецов вышли из-за ближайших к двери стеллажей.

Йегуда-Лейб вздохнул. Эх… Почему он не заметил их раньше?

Кто-то позади прокашлялся. Йегуда-Лейб обернулся и узнал высокого, тощего человека в черном, который вынырнул из-за штабелей книг через несколько рядов от него.

Это был вовсе не отец.

Изрешеченная пулями черная шинель, золотой зуб во рту… Повешенный солдат, последний, кого он видел в Висельницах.

Ясное дело. Выследил!

Ну как он мог так сглупить!

Но сейчас было не до сожалений.

— Взять его! — скомандовал солдат с золотым зубом, и Йегуда-Лейб бросился наутек.

Сжимая в кармане юбки ледяную ложку, Девочка-без-имени скорчилась в темном углу дальнего зала Данталиона.

Откуда-то совсем рядом доносились крики, ругательства, шум борьбы, но она не могла понять откуда.

Сердитые голоса. Топот. С полок летят книги, валятся лестницы, словно сами по себе, и внезапно стеллажи один за другим накреняются и падают, как костяшки домино, надо бежать, тут опасно, и она опять спасается бегством, а сил нет, и страшно, слезы туманят глаза, мешают видеть, и она несется по центральному проходу, ее бег эхом отдается в широких залах, только бы вырваться, убежать, нет мочи терпеть эту гнетущую тишину, в которой прячутся неведомые угрозы, она оборачивается, со всех сторон множатся стремительные шаги, слышатся крики и смех, она добегает до разоренного зала, оскользается на кучке снега, взбирается, как по лестнице, по опрокинутым стеллажам, выше, еще выше, все ближе к разбитому О, еще ближе, и голоса внизу утягивают ее в омут, но она уже совсем близко, она уже вдохнула наружный воздух, о зазубренные края разбитого стекла можно порезаться, но она должна это сделать, должна рискнуть, и она прыгает, подол платья цепляется за стекло и рвется, — и внезапно ее окутывает тихая и холодная снежная ночь.

Выбралась!

Девочка-без-имени полной грудью вдохнула обжигающий морозный воздух.

Выбралась!

Но ловушка захлопывается.

Йегуда-Лейб ошибался: зал разгромили не те, кто хотел проникнуть внутрь, а те, кто хотел контролировать выход.

Девочка-без-имени засомневалась, не мерещатся ли ей две свечи в невидимом окне. Огни были слишком неподвижными, даже не мерцали.

Внезапно они мигнули.

Два ярких зеленых глаза уставились из темноты на Девочку-без-имени. Постепенно вырисовался силуэт: громадная белая кошка, тигрица, тугие мышцы сжаты и готовы к прыжку.

Девочка-без-имени узнала бы ее где угодно.

Лилит.

Сохраняй Девочка-без-имени спокойствие, Лилит могла бы и не понять, кто это: в конце концов, имя Блюма потеряла, лицо изменила. Но Лилит, медленно переставляя лапы, подбиралась все ближе, яркие зеленые глаза впились в расплывающееся лицо Девочки-без-имени, и та от ужаса перестала дышать.

Когда Лилит издала глубокий рык, Девочка-без-имени в ужасе выдохнула:

— Нет!

Лилит учуяла запах страха, но окончательно все поняла, лишь разглядев в дрожащих пальцах девочки выставленный как оружие острый холодный предмет.

Ложка.

Девочка-без-имени побежала.

Белая тигрица с рычанием бросилась вдогонку.

Грубые руки. Сильные, цепкие пальцы. Невнятные голоса.

Йегуде-Лейбу связали руки за спиной и набросили на голову мешок.

Его толкали и тащили по закоулкам, лестницам и коридорам, и он давно перестал понимать, куда его волокут. Он потерял счет времени и силился хоть что-то понять в этой сумятице.

Вскоре его вытолкнули на заснеженный простор, и тут на него набросились мороз и ветер.

— В крепость, живо! Не шуметь, огней не зажигать. Шевелитесь!

Это были первые слова, которые он услышал с тех пор, как его сцапали.

Йегуду-Лейба подхватили под руки и быстро потащили вперед. Обессиленный, он не выдерживал такой скорости, так что его попросту волочили, и башмаки соприкасались с землей лишь раз-другой на несколько шагов.

— Поднимите его, — раздался голос.

И Йегуду-Лейба потащили как тюк.

Его толкали и трясли стремительно движущиеся солдаты.

Они шли во тьме, сквозь завывания ветра, вперед и вперед, и когда объявили привал, у Йегуды-Лейба от тряски мозги уже превратились в кашу.

Покой, блаженный покой.

— Поставьте его, — велел командир, и мальчика со всего размаха ткнули ногами в снег.

С головы у него рывком сдернули мешок.

Глаза у Йегуды-Лейба заслезились: даже тусклый лунный свет, который пробивался сквозь падающий снег, ослеплял его.

Перед ним стоял и ухмылялся офицер с золотым зубом.

— Вперед, парень! — скомандовал он.

Лагерь был огорожен по периметру рядами гладко оструганных массивных кольев толщиной с дерево, с остро заточенными концами; частокол напоминал нижнюю челюсть зубастого хищника. По обе стороны узких ворот высились сторожевые башни, и сверху на Йегуду-Лейба таращились часовые, несущие вечную стражу. Ночь была морозной, но ни одно облачко пара не вырывалось у них изо рта или носа — мертвецы не дышат.

Йегуда-Лейб старался не смотреть по сторонам, но чем дальше они продвигались, тем труднее это давалось.

Вдоль широкой дороги, по которой они вошли в лагерь, стояли ряды брезентовых палаток, на каждую с наветренной стороны намело слой снега. Тут не было ни костров, ни жаровен, ни фонарей, ни свечей, чтобы осветить и согреть озябших солдат, и поэтому они не сбивались в кучки, не разговаривали, — они томились, ходили взад-вперед, кусали губы, чистили и проверяли оружие, ждали, что в любой момент может поступить приказ идти сражаться, сражаться, сражаться за свою потерянную жизнь.

Любое событие, любая мелочь, все, что могло отвлечь от этого густо замешенного на ужасе существования, сразу же замечалось.

Вот почему, пока Йегуда-Лейб шел по главной лагерной дороге, чуть ли не вся Армия мертвецов высыпала наружу из палаток поглазеть на него.

Даже маленький отряд мертвых солдат Думы выглядел устрашающе — окровавленные, перевязанные, с мутными, пустыми глазами. Что уж говорить о войске в целом: мертвые царские пехотинцы вперемешку с истекающими кровью прусскими стрелками и павшими французскими гренадерами, усталые римские легионеры, пропыленные спартанские гоплиты, ассирийские лучники, обнаженные до пояса египетские возничие… И все они пялились на Йегуду-Лейба.

На всех давило предчувствие надвигающейся битвы, все были уверены, что она вот-вот начнется.

Ни один звук не нарушал тишину.

Армия была огромной, а дорога — длинной, но Йегуда-Лейб скоро увидел, куда они направляются.

В центре лагеря раскинулся гигантский ярко-алый шатер.

Внутри оказался длинный задрапированный коридор, и там со всех сторон на постаментах и пьедесталах было выставлено знаменитое оружие и военные трофеи: Дюрандаль — меч Роланда, копье кельтского Луга, Зульфикар — меч с раздвоенным лезвием, принадлежавший Али ибн Абу Талибу, даже камень из пращи, сразивший Голиафа.

Свернув из главного коридора, золотозубый офицер отодвинул засов в маленькую камеру.