You - Силлиман Рон - Страница 8

Протестировать бета-версию языка. От фонарей тут толку нет — всё перекрыто плотным пологом листвы. Баскетбол в темноте. Пофиксить багу.

Голубоглазый тираннозаврик из пластмассы не больше моей ладони в величину ведёт наступление на беззащитную фигурку Большой Жёлтой Птицы — одна из первых попыток сюжетосложения. Демонизировать каждого кита (что Монстро, что Моби Дика). По-итальянцки это «рыба-собака». Приливно-отливная теория принятия решений.

Два Шалтая-Болтая расселись в одном кресле. К машине тихонько подбирается легавая, слегка так руку положив на пистолет в кобуре, — напарник её ждёт поодаль у патрульного автомобиля, заслонившись открытой дверцей, как щитом. Утренняя газета шмякается о крыльцо. По тёмному клубу движется, точно в замедленной съёмке, Харви Кейтель.

Сон построен как театральная пьеса: нарядно убранная к приходу гостей квартира, везде разложены закуски торт, бутылки спиртного, чаша с пуншем, только это не одна вечеринка, а целая череда вечеров и приёмов: на столе появляются и исчезают новые перемены блюд, за окном сменяются времена года, сама пирушка всякий раз закатывается по новому случаю (как минимум одно из сборищ — поминки), меняются костюмы, всякий раз среди друзей на вечере не хватает кого-то нового, и в то же время в толпе нет-нет да и мелькнёт ещё одно незнакомое лицо, гости обмениваются спутниками и спутницами, мы все резко стареем, я без конца вхожу в дверь, снимаю с себя одно пальто за другим, вынимаю из одной шляпы следующую, так и не успевая пристроиться ни за одним разговором, коктейлем, тарелкой еды.

Облачность слабая — едва достанет на то, чтобы окутать мир, закрыв его от солнца. Пердёж всухую. Деревья передёргивает от порывов ветра. Перед самым рассветом над крышами на бреющем полёте проходит аэроплан. Крупная псина беззвучно бросается на забор из проволочной сетки.

Впервые увидев мир глазами Мистера Картофеля. Время стекается, стягивается в одно. Тиканье часов состоит из трёх отдельных звуков, укомплектованных так плотно, что поневоле морщишь лоб, пытаясь напрячься и расслышать равномерный навязчивый повтор. Жизнь в бунгало.

Полон дом дверей — ни открытых нараспашку, ни как следует запертых. Мороженая картошка фри. Символическое у Ансельма Кифера — так себе оправдание. Рулетик из моцареллы с песто. Слово «God» в слове «Godzilla». Фотокарточка молодого мужчины, погибшего от СПИДа. Свет как форма террора.

Кларков трек записан на печатной машинке — слова ядрёные, как никотин. Полно духу лошадей. Отдел терапии: девушка осматривает ушибы на груди. Витрина заведеньица, где я в последний раз видел, как Джулиус Хемфилл наяривает на саксофоне.

Пейджер брату своему. Насос уже не тот, грудная клетка, чистый вес меня, война меж внутренними органами, пучится, корчится — куча мала, а не тулово. Послушать финансовых воротил, так если человек один актив в опись внёс, то он уже и молодец.

Рассеивающийся солнечный свет в туманный денёк, лишённый резких краёв мир, чётко выраженные цвета. Упругость твоего соска в состоянии возбуждения. Размешивая макароны из микроволновки (ни капли содержимого не достанется пару). Проверьте модель мышки.

Не толкни нетопыря. Внутренние органы зверей и птиц разбросаны по проезжей части. Пересмешник в темноте — как флейта.

Пары танцующих кружатся по залу. В полночь под фонарём какой-то мужчина занимается тайцзицюанем, будто не замечая дождя. В соседнем доме пар служит занавеской для молодой блондинки, выходящей из душа. Птицы орут на деревьях. Годами не ходившие антикварные часы.

Запах избытка. Капли дождя шипят на горячих углях в мангале. Не где-нибудь, а на родном районе находится вдруг скверик, какого никогда не видывал. Через лужайку несутся два далматинца — один в чёрную пятнышку, другой красно-коричневый.

Рассказ костей. Похожий на скрип кашель. Обезьянка лапки-на-липучках. Колеся в поисках круглосуточного копицентра.

Марсианскую культуру (дискотеку семидесятых) транслируют миллионам. Это в той зоне AM-вещания, куда обычно никто не доползает. День тёмных комнат и моргающих диапроекторов. Цыплёнок в гнёздышке.

В комнате никого — кроме зелёного шарика. Сопля застыла толстой коркой у меня в носу. В соседней комнате кто-то приглушённо чихает. В электричке она специально занимает два места, а остальные — так и стой, держа младенцев на весу с тяжёлыми тюками. Тьму прорезает звонкий хохот пересмешника — и как он только чует приближение рассвета?

Сон, в котором мама с подругой бегут трусцой по улочкам на западе Беркли (на ней такое сочетание цветов — чёрный топ, серые брюки, — какое «в жизни» она бы ни за что по своей воле не надела). Decision Servcom: названьице, конечно, только в результате слияния предприятий могло появиться. С платформы БАРТа «Вест-Окленд» видно микрорайон (угол Седьмой и Аделайн), где девяносто восемь лет назад родилась моя бабушка, — от старых домов в викторианском стиле ничего не осталось. Мотоцикл свой на чердаке держит — пять пролётов подыматься.

Диапазон стихотворения. Лестница, целиком склёпанная из кусков трубопровода. Вдалеке тонкое облачко нанизывается на пассажирский самолёт (расстояние прикинуто по величине лайнера). Сколько я показываю пальцев?

Перепоручать, ручаться, ручка. За окном, на краю бизнес-парка изумрудом зеленеет поросль холмов. Примостившаяся на капоте заряночка-толстушка. Выражение застывших глаз опоссума, валяющегося посередине трассы.

Мебель в окнах домов на дальних холмах, нарисовавшихся вдруг, завидневшихся. Куклой-принцессой об-ронённый пластмассовый тапочек, к которому можно в уме приставить подобие Золушки. Скрипач в углу битком набитого домика. Белокурое — белоярое поле: волоски на тыльной стороне моей ладони. Изображение мироздания на теннисном мячике, зависшем в полёте при виде приближающейся ракетки.

Из окна весь залив видно, даже Голден-Гейт в обрамлении веток близрастущего эвкалипта. Пересмешник раз за разом переиначивает лад своего предрассветного риффа. Просыпаюсь без сил. Банановая кожура, брошенная подле своей сердцевины.

Китайские колокольчики индевеют. Антиспам-бот (первый бот — лучший бот). Система замера радона Gemini Research Certifier III (модель № 202) помигивает зелёненьким на углу мантии. Когда я наконец случайно встречаю Алана Шепарда в книжном магазине в Атланте, у него уже проседь на голове, к семидесяти скоро, совсем не то, что могло пригрезиться уму мальчишки.

Проплывая над головой, трепещет дрот. Ля-ля-ля… артишоки… ля-ля-ля… драмбуи… ля-ля-ля… катастрофа… ля-ля-ля «Ниссан Сентра»… грифы-индейки… ля-ля-ля… каркас кровати. Непроизвольные спазмы руки хирурга. Розовое мясо лосося, только что не просвечивает. Ушёл к чертям — хоть книг продам.

Взрывная волна взвивается вверх и распускается огромным цветком, силовой розой, высекающей собственный образ из фасада здания федеральных ведомств. Китайские колокольчики имитируют звучание корабельной склянки. Проезжая Даблинский подъём. «Мои поздравления, Бенедиктище», — смеясь, произносит Джей Амато, председатель-мальчишка.

Во сне конкретика происходящего зашкаливает, хотя она и схлопывается по пробуждении до одной-единственной эмоции. По свистку поезда (который ни разу не свисток) можно проследить, как тот едет во тьме. Сами поля страницы осязаемы. Небо — каким-то пробелом без берегов, пока оно вдруг не оживёт у тебя на глазах, не закишит элементарными частицами и пылью.

Мгновение, в которое этот райцентр в долине превратился из городка скотоводов в городское предместье.

Вертолёты дорожного патруля парят стервятниками над запруженной трассой. Багровым налитое солнце садится над заливом. У входа в игорный салон на авеню Сан-Пабло зависают охранники. Совсем не автостопа ради вставшая тут женщина на секунду встречается с вами взглядом, после чего спешно отводит глаза.