You - Силлиман Рон - Страница 5

Эта игра с масштабами и уровнями творчества, кодами и числами у Силлимана всегда и абстрактна и конкретна. Само название поэмы тоже игровое. «You» идёт в «Алфавите» на букву Y — хотя могло бы, в сленговом варианте, писаться как U. Автор как бы подвешивает это слово между семантикой и грамматикой, между буквой и звуком. You вообще любопытное местоимение в английском, лишённом нашего «ты-вы» и помнящем разве что о Thou, которое когда-то было затрапезным, а ныне, наоборот, зарезервировано за Богом. Слово you, разумеется, встречается в тексте поэмы на каждом шагу — для английского оно совсем органично в составе обобщённо-личных конструкций, в которых по-русски «ты» воцарилось только недавно и до сих пор иногда режет слух. Но то ли это you, которым в поэзии принято называть себя? Для Силлимана — внимательного читателя Бубера — такой ответ представляется недостаточным. Посвящена поэма Патриции Силлиман, матери автора (тогда ещё живой), часто текст обращается и к возлюбленной жене. Наверно, можно говорить о том, что название поэмы втягивает в бесконечный мир Силлимана и любого из нас, взывая к каждому читателю напрямую. Но это только если не забывать, что всякая, дюке интерсубъективная метафизика для нашего автора возникает в конкретных исторических обстоятельствах и держится на искусственных знаках. В другой поэме из «Алфавита» сказано так: «Я не для „узкого круга друзей" пишу, Гт writing to you». Как правильно перевести последнюю фразу? «Я пишу для вас»? «Я пишу тебе»? Или же «Я обращаюсь к словам языка, таким как you»?

Свои обстоятельства и знаки, витки и изломы истории сопровождали и процесс перевода этой поэмы на русский, после того как её адресатом ощутил себя наш переводчик. Меня заинтересовал необычный вопрос: не является ли аутентичным способом перевода этой поэмы такой, который бы воспроизводил условия её написания? По странной интуиции, я сел за перевод «You» в Петербурге в самом начале 2022 года и продолжал работу до самого его конца, переводя каждый день строго по абзацу за присест, куда бы (Бразилия, Израиль, США) ни закинула меня судьба, — как будто жизненные сдвиги переводчика в какой-то момент стали эхом переезда, случившегося у автора в процессе создания поэмы. Каждый переведённый микрофрагмент сразу же публиковался в специально для того созданном телеграм-канале Y364, как бы усиливая процессуальность сочинения поэмы моментальностью её прочтения.

Если для переводчика этот процесс был во многом уловкой, поводом к распылению своей работы на бесконфликтно вкраплённые в житейский график скрупулы каждодневного экзерсиса по перекладыванию с американского на постсоветский, то для читателя это, может быть, создавало, кроме поденного ритуала, ещё атмосферу гаданья, игры, «гороскопической» проекции рокового двадцать второго на во многом произвольно под него подложенный круг событий года девяносто пятого (грозным или обнадёживающим предвестьем, например, считать начало последней записи: «Сполох за ставней означает, что забрезжил рассвет»?). Мгновенная коммуникация соцсетей накладывала определённое искажение на фактуру досетевого текста, изначально изданного в «Алфавите» всё же цельными, пусть и разбитыми на отдельные абзацы главами. Вместе с тем этот эффект разглядывания каждого абзаца сквозь лупу дня, кажется, приоткрыл новое измерение силлимановской поэмы, позволив читателям соприкасаться с её критическим квазидневниковым письмом в гуще собственного опыта катастрофической повседневности.

Этот перевод тем самым несёт на себе несводимую печать своего момента, со всеми смещениями и сдвигами, затронувшими в тот год даже автора книги (в 2022 году Силлиман сначала получил тяжёлый медицинский диагноз, а потом и попал под временный, но тотальный «цифровой арест» — по одной из версий, за хранение на гугл-диске файла с фильмом «Мамочка и шлюха» Жана Эсташа). Немало из разделивших друг с другом минуты внимания к Силлиману читателей моего телеграм-канала за те месяцы сменили географические и национально-политические идентичности, не говоря уже о тех бесчеловечных и антихудожественных переломах, которые развернулись на существенно более крупных и ощутимых полях, нежели абзацы из современной американской поэзии. Символичны даже медиалогические условия, в которых текст переводился на русский: работа началась первого же января по любезно присланному автором по первому же запросу в тот же день PDF’y — печатное же издание «Алфавита», дошло до переводчика только через пару месяцев в последний его день в России. Фолиант за неподъёмностью пришлось, поласкав-полистав пару минут, оставить за бортом — в дальнейшем перевод выполнялся всё так же с электронного текста, пока, наконец, и «Алфавит», и переводчик не доехали до третьего континента и не воссоединились в заключительные сутки года: финальная строфа стала первой переведённой с бумаги. В настоящем издании, впрочем, публикуется, конечно, существенно отредактированный перевод поэмы.

Русскоязычный читатель уже встречал пару эссе и поэм Силлимана в разных версиях[11], однако волна переводов «языковых» поэтов, прокатившаяся по отечественному книгоизданию за последнее десятилетие[12], этого автора, к сожалению, пока не затронула. Надеюсь, что, даже выходя в сегодняшних, радикально меняющихся исторических условиях, первая книга Силлимана на русском — обращённая к каждому из нас, кто хотел бы узнать себя в чужом местоимении иностранного языка, — передвинет камни хотя бы в этом небольшом ручье чтения и восприятия.

Тяжкие сны. Мгновение, в которое убеждаешься, что где-то в теле у тебя притаилась твоя собственная смерть. Корабль-одиночка задаёт горизонт. Дождь этот непригоден для питья.

В Грозном, в Бихаче идею истории передёргивает от каждого нового взрыва. Роза лежит никому — дикий шип на краю братской могилы. В перерыве между парами молодые люди за крепким кофе отстаивают значимость местоимения.

Когда увидишь это, вспомни. Письмо в бутылке покачивается на мультяшном море. Радиста зовут Спаркс.

Контур руки, прочерченный краской на кирпичной стене. После грозы на месте детской площадки — болото. Под конец на среднем озере нам попадается уточка-каролинка.

Кнопки у меня в машине точно клавиши рояля. Игрушечные звери где ни попадя.

В утреннем небе наливается солнце.

Пристегнувший себе к вороту кофты три ручки мужчина раз за разом, подшаркивая, пересаживается за следующий столик, подальше от долетающего из дверей кофейни холодного январского воздуха, в одной руке у него большой пенопластовый стакан, в другой — «О грамматологии». На дворе у пустой скамьи на привязи сидит пёс, у знака «Стоянка запрещена» на цепи велик.

Мелкая сошка: скользящие тени по дну бассейна. Под углом прислонённые к квадратному столику стулья. На той стороне ресторанного дворика народ смотрит баскетбольный матч на громадном экране. Сначала я представляю себе, какой ты окажешься без одежды, потом — какой через пятьдесят лет. Мяч делает несколько оборотов по краю кольца и вылетает.

Одевшись по погоде, сигаю через потоки ливня, придерживая мольберт в большущей картонной коробке.

Злой клоун. Трасса перекрыта в связи со сходом лавины. Стол усеян заранее отпечатанными открытками, на каждой стоит: «Уважаемый господин Гингрич…»

На чём работает мотор метафоры? Расхаживать, сжав кулаки. Логика алфавита: бит, кит, хит, щит. С той стороны парковки в ещё вчера сухом арройо пульсирует и набухает бурая рио. Сквозь дворники веером расходящаяся панорама.

Паучище с кулак величиной бежит вприпрыжку по моей ноге. Опять «ошибка» выскочила. Шалтай-Болтай, хоть сшит из тряпиц, завёл себе рученек-ноженек.

Массаж ног — просто массаж, не более. 1-900-Yo-Poets. Человек с тележкой из супермаркета, одиноко бредущий в четыре часа утра.