Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 25

И там, на другом конце этой линии, кто-то дёргался.

Тянул её, как рыбак тянет крупную рыбу на тонкой леске.

А леска истончалась.

Семён смотрел на всё это и чувствовал, как у него подкашиваются колени.

Четверо его друзей, учителей, коллег. Они стояли вокруг койки отдавая Искру, жизнь, кто сколько смог, в одну точку. А он, Семён Величко, лучший ученик Разумовского, как про него говорил сам Илья, стоял в двух шагах и не мог пошевелиться.

Он развернулся.

Зиновьева стояла у мониторного стола. Её лицо было белым, как лист в принтере, а зрачки с чёрными точками на радужке. Она вцепилась обеими руками в край стола. Костяшки её пальцев белели так, что, казалось, сейчас прорвут кожу.

Она смотрела на происходящее у койки и не двигалась.

— Саша, — произнёс Семён. Голос у него был свой, но чужой одновременно. Глухой, чужой, прорезавшийся через пересохшее горло. — Саша, ты нам тоже нужна.

— Я не могу, — отозвалась Зиновьева шёпотом. — Семён. Кто-то должен следить за показателями.

— Какими⁈ — Семён развернулся к монитору и ткнул пальцем в изолинию. — Вот этими, что ли⁈ Эти показатели в гроб показывают уже две минуты! За чем ты следишь, Саша⁈ За тем, как он умирает⁈

— Если мы все отключимся, — Зиновьева говорила быстро, сбивчиво, и в её обычно ровном аналитическом голосе прорезались истерические нотки. Если мы все одновременно уйдём в астрал, а там что-то не так… если мы не вернёмся… Семён, ты понимаешь? Мы все, вся команда, в одной палате, без страховки! Если мы все останемся там, а Илья не вытянется, — кто вернёт нас⁈ Кто? Никого не будет!

Семён смотрел на неё и впервые в жизни, за все время работы с ней, он увидел, что Александра Зиновьева боится.

Боится по-настоящему. Боится за себя.

И что-то в нём, молодом, краснеющем при старших коллегах Семёне Величко, ординаторе первого года, всю жизнь старавшемся не высовываться, что-то в нём щёлкнуло и переломилось.

— Там, — произнёс он, — там Фырк сейчас продирается сквозь небытие. Ты понимаешь, Саша, что такое «небытие»? Это место, где нет ничего. Где трёхсотлетний дух боится остаться навсегда. И он туда полез, потому что больше некому! Там Лена отдаёт себя, чтобы его вытащить! Там Коровин вылил всю свою Искру, всю, понимаешь, до капли, а у него её напёрсток! Там Вероника, у которой этой Искры почти нет, стоит проводом! Там Тарасов, матерый хирург, отказался от массажа, потому что понял, что массаж сейчас пустая трата времени, и лёг в канал сам! Там наши все! А ты стоишь у монитора и говоришь мне про показатели⁈ А если им не хватит, Саша⁈ Если не хватит именно твоей капли силы⁈

Зиновьева вжала голову в плечи.

Губы её побелели. Она прикусила нижнюю до крови. Семён увидел, как выступила тёмная бусина на растрескавшейся от усталости коже.

— Я боюсь, — произнесла она сквозь стиснутые зубы. Семён, я боюсь.

— Ты не одна такая, — отрезал он. — Я тоже. Лена тоже боялась. Все они. Только они шагнули, сейчас я сделаю тоже. ты следом…

— Я… я не могу. Понимаешь? Тело меня не пускает.

— Тогда послушай меня. — Семён шагнул к ней, и в его собственном голосе прорезался металл, какого он никогда раньше у себя не слышал, но, видно, этот металл жил в нём где-то глубоко, ждал момента. — Ты точно сможешь потом жить с этим? С тем, что пятеро пошли, а ты стояла у монитора и смотрела на проклятую изолинию? Ты точно сможешь, Саша, утром прийти в свой центр, в свой рабочий кабинет, и диагностировать чьи-то анализы, зная, что Илья Разумовский, который сделал твою карьеру и твою команду, умер, пока ты стояла рядом и считала его пульс⁈ Ты сможешь с этим жить⁈

Зиновьева не ответила.

У неё тряслись руки.

И Семён понял, что его слова до неё не пробьются. Что страх у неё сидит глубже совести, глубже инстинкта самосохранения. Там, в тех тёмных глубинах, где у каждого человека лежат его самые личные демоны.

Он смотрел на неё ещё секунду. А потом, устало, почти с отвращением произнёс:

— Я был о тебе лучшего мнения, Саша.

И развернулся.

Шагнул к койке широким, решительным шагом, которого сам от себя не ожидал. Обошёл Тарасова, обошёл Веронику, поднырнул под плечо Коровину и положил обе свои ладони прямо на ладони Лены сверху. Накрыв её дрожащие пальцы своими.

Вспышка боли пошла с подушечек в локти, потом в плечи и в грудь. Семёну показалось, что у него одновременно сводит все мышцы сразу, что у него разом высасывают что-то очень важное, что невозможно назвать словами.

Он успел ещё подумать: «Это очень, очень больно», и темнота схлопнулась.

Мгновенно. Без плавного перехода. Как выключатель щёлкнул.

В сознание Семён возвращался через холод.

Холодный был затылок и правая щека. Холодный воздух входил в ноздри. Каждый вдох отдавался острой болью в висках. Во рту стоял густой, плотный металлический вкус, от которого хотелось сплюнуть, и он сплюнул, не открывая глаз на что-то твёрдое и гладкое под щекой.

Кафель.

Он лежит на кафеле. На полу палаты.

Семён с усилием разомкнул веки. Мир поплыл. Сначала размыто, потом чуть ярче. Над головой гудел люминесцентный плафон. Где-то совсем близко, в ухе, пищал монитор. Равномерно, спокойно, ритмично.

Пищал, а не выл.

Пищал.

Пищал!

Семён резко сел. Голова ответила таким взрывом боли, что на секунду он зажмурился и чуть не упал обратно. Но взял себя в руки, сжал зубы, упёрся ладонью в пол и поднялся. Сначала на четвереньки, потом на колени и на ноги. Ноги подогнулись, он схватился за край кровати.

Монитор.

Семён, не отрывая руки от кровати, развернул голову к экрану.

Зелёная на чёрном фоне шла ровной, здоровой синусоидой. Зубец P, комплекс QRS, зубец T. Все на своих местах, все нормальной амплитуды, все с правильной частотой.

«Пульс 85. Давление 110/70. Сатурация 97%.»

Живой.

Илья Разумовский жив.

У Семёна внутри в ответ на эти цифры что-то взорвалось. Не радостью, а той оглушающей волной, которая обрушивается на хирурга в первую секунду после успешной операции, когда пациент задышал сам, и ты понимаешь, что выдержал.

Он оторвал взгляд от монитора и посмотрел на койку.

Илья лежал на спине. Лицо по-прежнему бледное, с тенями в глазницах, но уже не восковое, а живое. Грудь ритмично поднималась и опускалась. Губы едва заметно шевельнулись. На его груди, прямо в центре, между электродами кардиомонитора, сидел Фырк.

Материальный. Видимый. Крупный бурундук, только шерстка у него вдоль правого бока была подпалена, словно пробежал через огонь. Теперь по серому шла чёрная подпалина с запахом горелого меха. Перьевые крылья висели вдоль тела, почти прозрачные от усталости. Он тяжело и шумно дышал. С отчётливым посвистыванием в ноздрях.

Фырк медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на Семёна.

— О, очнулся, — произнёс он. Голос его был хриплым, еле слышным, — Ну что, лекарь, как спалось на полу?

Семён открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Илья, — выдавил он. — Как… как он?

Фырк поднял переднюю лапку и почесал подпалённое ухо. Движение вышло неловким, лапка дрожала.

— Я его нашёл, — произнёс бурундук медленно. — И не нашёл одновременно.

— Это как?

— А вот так. — Фырк опустил лапку. — Мотор завёлся, сам видишь. Сердце стукает, лёгкие сопят, кровь бежит. Двуногий живой. Но живой не до конца, лекарь. Не до конца. Там у него внутри… — бурундук замолчал, будто подбирая слова. — Там у него внутри ещё не всё домой вернулось. Но об этом потом. Приводи остальных в чувство. Они подыхают там на полу, пока ты на меня таращишься.

Семён резко обернулся.

И только тогда увидел картину целиком.

На кафеле, полукругом вокруг койки, лежало пятеро.

Ордынская: ближе всех к кровати, у изголовья, рухнула на спину. Голова её была запрокинута, волосы разметались, а из обеих ноздрей, из угла рта и из уголков глаз засохли тёмные подтёки крови. Лицо белое, губы синие. Грудь еле поднималась.

Вероника: боком, свернувшись в неловкой позе, уткнувшись щекой в пол. Рука её по-прежнему сжимала воздух. Ту точку, где минуту назад был локоть Лены. Лицо, белее простыни. Пальцы подрагивали мелко.