Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 21

— Саша, — позвал он, не оборачиваясь, — ты как смотришь на то, чтобы добавить кортикостероиды в большей дозировке? Пульс-терапия метилпреднизолоном? Если это постишемическое воспаление, мы его хоть частично снимем.

— Думала об этом, — ответила Зиновьева, глядя на экран. — Риск кровотечения на гепарине. Но…

Она не договорила.

Кривая ЭКГ на мониторе, которую она вполуха слушала в фоне сутки, дрогнула.

Одиночная экстрасистола. Широкая, уродливая, с сильно смещённым сегментом ST, вылезшая поверх нормального комплекса как искажённая тень. За ней пошла длинная, тревожная пауза, а потом второй такой же комплекс. И третий.

Зиновьева напряглась всем телом.

— Глеб.

Тарасов обернулся на тон её голоса. Тон, которым реаниматолог не предупреждает, а констатирует. Два шага до монитора он сделал раньше, чем успел опустить набор для катетера.

На экране разворачивался срыв.

Широкие комплексы хаотично нарастали по частоте. Двести в минуту. Двести двадцать. Двести пятьдесят. На верхней границе частотной шкалы зелёная кривая вдруг сорвалась не в ровный ритм, а в пляску, в судорожные, беспорядочные колебания, в которых не распознавалось ни одного нормального зубца. Мелкие зубцы дрожали на экране, и на глазах становились всё мельче и чаще превращаясь в бесформенное волнение линии.

Звук изменился.

Размеренное «пик… пик… пик…» оборвалось, превратилось в тревожный, частый, панический сигнал — «пипипипипипипи» — и через три секунды уступил место сплошному, непрерывному, визжащему тону. Высокому, металлическому, невыносимому.

Плоская линия на экране. Изолиния. Остановка.

— Фибрилляция желудочков! — голос Зиновьевой сорвался на то, на что он срывался у неё раз в год, не чаще — на чистую, незамаскированную тревогу. — Переход в асистолию! Остановка кровообращения! Катализатор даёт рикошет!

И всё закрутилось.

Вероника вскочила со стула. Пальцы её разжались, выпустив руку Ильи, впервые за сутки. Она отшатнулась от койки, уперевшись ладонями в стену позади, глаза её стали огромными и чёрными.

Ордынская качнулась. Искра, которую она до этой секунды методично направляла внутрь Ильи, оборвалась разом, как обрывают нитку ножницами, и Елена едва не упала.

Удержалась о край тумбочки.

Семён метнулся в угол палаты, где на стойке стоял серый, мобильный дефибриллятор, с двумя подписанными ручками-электродами в держателях. Ординатор схватил его, дёрнул провод из розетки, рванул на себя, и массивный ящик поехал по кафелю с противным скрипом, на который никто не обратил внимания.

— Тарасов, массаж! — крикнула Зиновьева, одновременно сдёргивая с Ильи простыню и рывком вскрывая шов халата на груди. — Семён, дефибриллятор! Интубацию, мешок Амбу, адреналин один миллиграмм в шприц!

Тарасов уже двигался.

Хирурги когда нужно, одним прыжком прыгают на койки так, что пластиковые бортики разлетаются. Он оказался на кровати, верхом на собственном командире. Пластмассовый борт хрустнул под его коленом и треснул вдоль, но это никого не интересовало.

Ладонь на ладонь. Основание нижней ладони на нижнюю треть грудины, строго по средней линии. Эта точка, известная каждому медику, как своё собственное имя. Пальцы сцеплены в замок, локти прямые, плечи над ладонями.

И вниз.

Первый толчок ушёл в грудную клетку Ильи. С глухим, тяжёлым звуком, какой бывает, когда бьют по мягкому дереву. Второй — такой же. На третьем послышался хруст.

Мелкий, сухой, противный хруст хрящей, соединяющих рёбра с грудиной.

Тарасов не замедлился. Он знал этот звук — каждый реаниматолог знает его с первого в карьере реанимационного пособия. Рёбра ломаются у восьмидесяти процентов взрослых при правильном, эффективном массаже. Это не ошибка, это физика. Лучше сломанное ребро у живого, чем целое у мёртвого.

Но когда хрустит ребро собственного командира, даже у хирурга с огромным стажем что-то внутри вздрагивает.

Тарасов этого не показал. Лицо его стало каменным, будто отлитым из того же бетона, из которого делают дежурных реаниматологов районных больниц. Он продолжал толчок за толчком, в ровном, неукротимом ритме — сто компрессий в минуту, глубина пять сантиметров, ни разу не сбившись с частоты.

— Раз, и два, и три, и четыре, и…

Семён уже мазал гель на электроды. Серебристый, холодный, пачкающий перчатки. Он рванул крышку с банки геля, выдавил две толстые полоски на утюжки и щёлкнул переключателем заряда на двести джоулей.

Прибор набирая энергию, утробно загудел.

— Заряжаюсь! — крикнул Семён. Голос его прозвучал выше обычного, на грани срыва, но руки работали точно и без суеты. Руки помнили всё, чему его полгода учили в Центре. — Двести джоулей!

— Разряд! — бросила Зиновьева, одновременно двумя пальцами зажимая вену на левом предплечье Ильи и выставляя иглу для быстрого болюса. — Глеб, в сторону!

Тарасов отдёрнул руки и вскинул ладони над грудью, отстранился, не сходя с кровати.

— Отошли! От винта!

Семён приложил электроды. Один под правой ключицей, второй под левой подмышкой и нажал кнопки.

Тело Ильи Разумовского выгнулось на койке дугой. Не человек дёрнулся, а мышцы, все разом, сократились в ответ на прохождение тока через сердце. Позвоночник выгнулся неестественным жутким полумесяцем с закинутой назад головой и вздёрнутыми плечами.

На секунду показалось, что он очнулся. Что он просто садится. Что сейчас откроет глаза.

Не очнулся.

Тело опало обратно на койку безвольной тушей. Руки упали, голова стукнулась о подушку с тихим звуком.

Все вскинули глаза на монитор.

Изолиния.

Плоская, прямая, безжалостная зелёная черта через весь экран, и всё тот же, не прекращавшийся ни на секунду, непрерывный, воющий тон тревоги.

— Ещё раз! — Тарасов уже вернул ладони на грудину. — Семён, заряжай на триста! Саша, адреналин в вену!

Он начал новый цикл массажа, и в голосе его впервые за все сутки, за всю эту проклятую двухдневную историю, прорвалась не хирургическая собранность, а что-то другое — сдавленное, хриплое:

— Давай же, Илья Григорьевич… давай, командир, давай, не смей… не смей, слышишь меня? Сердце, заработай! Заработай, чёрт тебя возьми!..

Семён, с мокрым от пота лицом, пересобирал электроды. Пальцы его, обычно точные, впервые за всю ординатуру мелко затряслись, как у студента на первом зачёте. Он стиснул зубы, выровнял хватку и крикнул:

— Триста джоулей, заряжаюсь!

Зиновьева уже была у подключичной вены. Игла вошла в катетер чисто, без второй попытки, шприц с адреналином опустел одним движением поршня.

— Адреналин введён! Глеб, тридцать секунд массажа и снова разряд!

— Пошёл! — Тарасов возобновил компрессии, и снова послышалось хлёсткое, размеренное, безжалостное: и-раз, и-два, и-три, и-четыре…

Изолиния на мониторе не дрогнула.

Ни на миллиметр.

Вероника стояла у стены и не могла оторвать взгляда от монитора.

Прямая линия.

Она видела прямые линии на мониторах сотни раз. На своих пациентах. На дедах с инфарктами, на бомжах с переохлаждением, на ДТП-шниках. Каждый раз сжималось что-то внутри, да, но это была чужая прямая линия. Скорбная, профессиональная, принимаемая как часть профессии.

Сейчас эта линия принадлежала Илье.

Её Илье.

Тому самому, который сутки назад надел ей кольцо с бриллиантом и произнёс, глядя прямо в глаза: «Вероника, выходи за меня». Тому самому, который утром этого бесконечного дня в кафе за соседним столом сказал: «Мы едем домой, и всё у нас будет хорошо». Тому самому, чья рука всего минуту назад лежала в её ладони, тёплая, тяжёлая, живая.

Тому, чьё сердце сейчас не билось. Её ноги сами оторвались от пола.

Вероника не принимала решения двигаться. Шагнула вперёд инстинктом фельдшера, увидевшего реанимацию: подать, подержать, сменить на компрессиях. Руки её потянулись к койке, лишь бы не стоять столбом, пока он умирает.

Сзади её перехватили.

Тяжёлые, широкие, мозолистые ладони обхватили сзади, зажали запястья как в тисках, и развернули спиной к собственной груди. Крепко. Намертво. Как держат буйных пациентов в приёмном покое, с той разницей, что эти руки не причиняли боли. Они просто не отпускали.