Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 18

Я попытался считать.

Старый трюк из ординатуры — когда стоишь на ассистенции по шестому часу, и мозг плывёт от усталости и бликов от бестеневой лампы, нужно начать считать секунды. Ровно, отчётливо, по методу разведчиков: «тысяча один, тысяча два, тысяча три». Каждое «тысяча» — ровно одна секунда. Ритм возвращает контроль. Ритм — это якорь.

«Тысяча один».

«Тысяча два».

«Тысяча три».

На «тысяча сорок семь» я сбился. Не потому что забыл, а потому что не понял — я только что произнёс «семь» или произнёс его минуту назад, и между «шестью» и «семью» уже прошла вечность? Время в этой темноте не текло.

Оно отсутствовало, как отсутствовало всё, кроме зажатого в черепной коробке сознания.

Начал снова.

«Тысяча один. Тысяча два. Тысяча…»

Сбился на «сто четыре».

Мое тело лежало на больничной койке, и на нём, вероятно, было одеяло. И подушка, подложенная под шею. И катетер в кубитальной вене, по которому что-то капало. И электроды кардиомонитора на коже груди.

Я знал это умозрительно. Как знают анатомию по учебнику.

Но не чувствовал. Одеяло не давило на грудь, матрас не упирался в лопатки, тёплая ладонь Вероники, которая, я был в этом уверен, держала мою правую руку, не ощущалась вообще.

Ничего до меня не доходило.

Мозг был отрезан от тела так же чисто, как отрезается сухожилие скальпелем при работе по Оппелю. Разрыв полный, без перемычек.

Я — живой труп. Заживо погребённый в собственном черепе. Это не кома. Это даже не запертый человек в классическом смысле. Это ад, в котором даже нельзя сойти с ума до конца — потому что для полноценного сумасшествия нужны хотя бы галлюцинации, а у меня отобрали и их.

И тогда меня прорвало.

Я мысленно забился. В невидимые стены черепа. В границы парализованных нервов. В глухую, бархатную, непробиваемую темноту, со всех сторон обступившую сознание. Я рвался наружу, выл беззвучно, потому что голоса не было. Колотил пустотой, потому что кулаков тоже не было.

И ничего… ничего! Не поддавалось под ударами.

Ярость полоснула изнутри.

На себя.

Дурак. Хирург с опытом, знающий о трансдермальной абсорбции всё, что вообще можно знать.

На алхимика, собравшего этот отвратительный, бинарный коктейль. На того, кто придумал зарядить придорожное кафе так, чтобы посетители уходили оттуда живыми бомбами с часовым механизмом в крови. Кто бы ты ни был, зараза, — я найду.

Если выберусь. Если.

Нет! Не «если»! Когда.

Злоба рвалась наружу и не находила выхода, потому что выхода не существовало. Она металась внутри черепа, как загнанная крыса в железной бочке, билась о стенки, рикошетила, ранила саму себя и не унималась.

Выпустите меня. Выпустите! Выпустите, выпустите, вы…

Эхо не отвечало. Эха не было. Крик умирал в точке возникновения, не долетев даже до собственных ушей.

В какой-то момент ярость начала выжигать сама себя. Паника не исчезла, но она провалилась глубже, улеглась на дно сознания и замерла там, свернувшись, готовая подняться при первом же толчке.

Я повис в темноте, опустошённый.

И впервые с момента, когда понял, что заперт, услышал очень тихий, очень далёкий, очень знакомый голос.

Не снаружи.

Снаружи по-прежнему был вакуум.

Изнутри.

Хирургический, холодный, язвительный голос самого себя прежнего.

Ну и что ты бьёшься, Разумовский? Даст это тебе что-нибудь? Поможет пациентам? Вытащит тебя? Нет. Тогда прекрати истерику и начни думать. Ты же лекарь. Ты умеешь это — думать, когда кругом ад.

Я не ответил ему. Пока не мог.

Но темнота сжалась чуть плотнее, отгораживая меня от собственной паники, и в этой новой плотности появилось место, в котором можно было хотя бы попытаться начать сначала.

Через сутки.

В палате интенсивной терапии Петушинской ЦРБ воздух густел от усталости и лекарств. Он стоял плотный, осязаемый, и каждый вдох давался тяжело, словно приходилось проталкивать в лёгкие густую, пыльную вату.

Светящийся циферблат на стене показывал два часа ночи. Двадцать четыре часа и одна минута с того момента, как мастер-целитель Илья Разумовский упал на пол маленькой ординаторской, и жизнь всей команды разделилась на «до» и «после».

У изголовья койки сгорбилась Вероника.

За сутки она похудела — не фигурой, конечно, так быстро не худеют, а лицом. Кожа на скулах обтянулась плотнее. Под глазами залегли не синяки, а тени, похожие на мазки серой акварели. Губы растрескались, потому что она забывала пить.

Волосы были собраны в неряшливый пучок на затылке, и из пучка выбились пряди, обрамлявшие лицо.

Правая рука её держала правую руку Ильи. Двадцать четыре часа. Без перерыва.

За этот промежуток к ней трижды подходили — Тарасов, Зиновьева, потом Коровин, вернувшийся из кафе. Каждый говорил почти одни и те же слова: «Ника, иди отдохни, поспи хотя бы два часа, мы подежурим». Каждому она отвечала одним и тем же: «Нет». Тихо, коротко, не объясняясь и не срываясь на надрыв. Просто «нет». И рук не разжимала.

На столике у койки остывал третий по счёту стакан чая, принесённый Ордынской. Два предыдущих стояли рядом, нетронутые, с плёнкой на поверхности.

У окна, у широкого подоконника, превращённого командой в импровизированный стол, расположился Семён Величко.

В руке молодого ординатора хрустела открытая банка энергетика — третья за последние двенадцать часов. Под глазами Семёна залегли тёмные круги, куда более глубокие, чем полагалось бы двадцатипятилетнему, и в этих кругах читалась вся хроника последних суток: поездка в Петушки, ночь в кафе, обратная дорога во Владимир за оборудованием, экспресс-лаборатория, снова сюда.

Он сделал долгий, жадный глоток и поставил банку.

— Докладываю, — голос его звучал сухо, по-деловому, с той особенной ровностью, которая появляется у людей после третьих суток без нормального сна. — Коровин и я были правы. На складе кафе «Уют» мы нашли мешок муки — дешёвая, неочищенная ржаная мука с тверской оптовой базы, поставка недельной давности. Из этой муки пекли фирменные лепёшки, которые хозяин подавал ко всем блюдам бесплатно, как комплимент от заведения. Экспресс-тест на рожки спорыньи показал запредельную концентрацию алкалоидов: эрготамин, эргокристин, эргокриптин в пиковых значениях. Зерно обсеменено ещё на поле, размолото вместе с рожками, и в таком виде ушло в общий замес. Хозяин сэкономил три копейки на сырье и получил в каждой лепёшке дозу, способную вытянуть на «антонов огонь».

Семён перевёл дыхание.

— Но сам по себе этот мешок никого бы так не убил, — продолжил он. — Эрготизм — болезнь медленная, недель и месяцев. А у нас всё развернулось за минуты. И вот тут — катализатор.

Он достал из кармана халата распечатку с экспресс-лаборатории. Развернул, положил на подоконник рядом с банкой энергетика.

— Мы взяли образцы из муки, с разделочной доски, со стенок деж, с фильтров вытяжки, с посуды, — голос Семёна стал жёстче. — Везде пусто. А вот в самой муке — та самая серебристо-серая пыль из колбочки. Не слоем поверху, не щепоткой сбоку, а именно просыпавшаяся внутрь, перемешанная с зерном. Экспресс-хроматография показала алхимический концентрат, применяемый в спортивной медицине. Легальный, между прочим, препарат. По документам — ускоритель нервной проводимости: взбадривает кору, подгоняет рефлексы, чуть-чуть улучшает кровоток в мозге. Его закачивают в раздевалки боксёров и фехтовальщиков перед турнирами, и за час выступления атлет выжимает на двадцать процентов больше. Безвредно. В инструкции чёрным по белому — побочных эффектов при пероральном применении не обнаружено.

Он помолчал. Губы сжались в тонкую линию.

— Мы нашли хозяина. Сидит в обезьяннике петушинского райотдела, трясётся, как лист на ветру. Следователь уже его поспрошал. Картина складывается следующая. Хозяин подрабатывал на стороне: через знакомого завхоза из местного спортзала брал оптом этот самый концентрат и перепродавал на рынке спортсменам-любителям. Коробки с препаратом хранил в той же кладовке, где стоял мешок с мукой. На прошлой неделе, когда тащил коробку, уронил, одна банка открылась, и часть содержимого просыпалась прямо в раскрытый сверху мешок.