Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин - Страница 1

© Грузберг Александр Абрамович (перевод)

© ИДДК

Красный отпечаток большого пальца

Око Озириса

Тайна дома 31 в Нью Инн

Безмолвный свидетель

Исповедь Хелен Вардон

Кошачий глаз

В жизни каждой женщины наступает день (и наступает очень быстро), когда она впервые начинает понимать, что Время, этот жнец, не прошло мимо, не заметив ее. Ранняя молодость может пройти с очень слабым сожалением, что почка распустилась, потому как потом она превратилась в великолепный цветок. А вот увядание женственности – совсем другое дело. Старость не предлагает никакой компенсации за те радости, которые отнимает. Я узнала об этом от тех, кто пережил подобное, потому что говорю на основании чужих слов, ведь сама от Времени получила только легкий намек.

Я сидела за туалетным столиком, расчесывая волосы (постоянная привычка, отнимающая много времени), и вот среди черных прядей (когда я была девочкой, они были не такие черные) заметила один белый волос. Я такое видела у себя впервые, поэтому посмотрела на него с сомнением и выделила среди собратьев, дабы посмотреть, весь ли он белый. Вырвать и сделать вид, будто его никогда не было? Или действовать экономно, потому из воло́с можно сделать парик, выкрасить его и молчать о предательстве одного из них?

Я улыбнулась глупой мысли. Что за переполох из-за единственного седого волоска! Я видела двадцатилетних девушек с белыми волосами, и выглядели они как лаванда. А об одном-единственном волосе буду думать как о сувенире из тревожного прошлого, а не как о предвестнике старости. С этой мыслью я провела по волосам щеткой и погребла белый среди остальных, как погребла печали и страшный опыт, которые несколько лет назад могли бы сделать меня седой.

Но эта стеклянистая нить, спрятанная среди других волос, вызывает много воспоминаний. Те ужасные дни остались позади. Я могу смотреть на них без волнения – нет, с безмятежным интересом. Может, рассказать о них? Почему бы и нет? Написать – не означает опубликовать. А если, возможно, ни один глаз, кроме моих, не увидит эти строки, пока не догорит свеча моей жизни, то какая мне разница, вызовут ли они хвалу или осуждение, сочувствие или проклятие? Я ничего не жду от голоса потомства.

Мне легко решить, с какого момента начать свой рассказ. В некоторые жизни роковое и значительное проникает постепенно, события начинаются незаметно и развиваются постепенно, и приходится, подобно собаке-ищейке, возвращаться по следу в прошлое, чтобы установить начало. Со мной было совсем по-другому. Безмятежные, однообразные, тихие годы уходили без счета, от детства до юности, от юности до зрелости, когда в один момент прогремел, как труба, голос судьбы и в одно мгновение все изменилось.

«Счастлив народ, у которого нет истории», как было сказано. Но это справедливо и для отдельного человека. Так, во всяком случае, учит меня опыт; ибо в тот момент, когда началась данная история, моя жизнь погрузилась в хаос несчастья и катастрофы.

Как хорошо я помню этот дань, даже этот миг, когда обрушился удар как гром с безоблачного неба. Я сидела в своей маленькой комнате на втором этаже, внимательно читая и время от времени останавливаясь, чтобы обдумать прочитанное. Я читала «Историю Англии восемнадцатого века» Лекки, а именно – период королевы Анны. И наткнулась на примечание, в котором была цитата из «Наблюдателя»[1]. Мне захотелось прочесть статью, откуда взята цитата. Я отложила книгу и стала очень тихо спускаться по лестнице, зная, что у отца в кабинете посетитель, возможно, клиент. Дойдя до поворота лестницы и увидев, что дверь кабинета полуоткрыта, я пошла еще тише, дабы не подслушать, о чем говорят в кабинете.

Библиотека, или книжная комната, как мы ее называли, расположена рядом с кабинетом, и, чтобы попасть в нее, мне нужно было пройти мимо полуоткрытой двери, что я и сделала на цыпочках, но быстро. До меня доносились только слабые звуки голосов. «Наблюдатель» на третьей полке у двери, ряд томов, переплетенных в телячью кожу цвета ржавчины, с потертой позолотой, придававшей пышность книгам и всегда мне нравившейся. Моя рука легла на третий том, когда я услышала, как мой отец сказал:

– Так вот как обстоит дело.

Я сняла том с полки, решив выйти из книжной комнаты и побыстрее подняться по лестнице, но успела пересечь порог и была как раз напротив входа в кабинет, как голос произнес очень отчетливо, хотя и негромко:

– Вы понимаете, Вардон, что получите за это семь лет тюрьмы?

Услышав эти ужасные слова, я остановилась, застыв, словно камень, с раскрытым ртом; дыхание замерло, я сжимала книгу, и только сердце беспорядочно стучало. Последовала словно бесконечная пауза, затем мой отец ответил:

– Я думаю, вряд ли, Отвей. Технически это, возможно, мелкий проступок.

– Технически, – повторил мистер Отвей.

– Да, технически. Полное отсутствие намерения обмануть значительно меняет положение. Тем не менее в целях обсуждения можно назвать это мелким проступком.

– И максимальное наказание за этот мелкий проступок – семь лет заключения, – сказал мистер Отвей. – А относительно вашего заявления об отсутствии намерения обмануть, вы, как опытный юрист, должны знать, что судьи не сочувствуют тем доверенным лицам, которые незаконно присваивают доверенные им средства.

– Незаконно присваивают! – воскликнул мой отец.

– Да, – подтвердил мистер Отвей. – Я говорю: незаконное присвоение. А как еще это назвать? Под вашу опеку были переданы некие денежные средства. Я пришел, чтобы от имени доверивших вам деньги лиц получить всю сумму, а вы говорите, что у вас ничего нет. Вы не только не можете вернуть эти деньги, вы не можете даже назвать дату, когда их вернете. И кажется, вы использовали чужие деньги для каких-то своих целей.

– Я их не потратил, – возразил мой отец. – Деньги в настоящее время закрыты, но не потеряны.

– Какой смысл это говорить? – спросил мистер Отвей. – Денег у вас нет, и вы не можете удовлетворительно объяснить их отсутствие. Значит, вы использовали деньги в своих личных целях, а когда их просят вернуть, вы не можете это сделать.

Мой отец ответил не сразу, и в наступившей тишине я слышала, как стучит мое сердце и шумит кровь в венах шеи. Наконец мой отец спросил:

– Что же вы собираетесь делать, Отвей?

– Делать! – повторил мистер Отвей. – Что я могу сделать? Мой долг, как доверенного лица, получить у вас эти деньги. Я должен защищать интересы лиц, которых представляю. И если вы незаконно присвоили все средства, у меня нет другого выхода.

– Вы хотите сказать, что предъявите мне иск?

– А что еще я могу сделать? Я не должен вносить личные соображения в дело о доверии, и даже если бы отказался это делать, то сделали бы доверенные лица.

Последовала тишина, показавшаяся мне бесконечной; потом мистер Отвей сказал немного другим тоном:

– У вас есть выход из этих неприятностей, Вардон.

– Неужели? – произнес мой отец.

– Да. Я хочу сделать вам предложение и сделаю его прямо. Предложение такое. Я готов вас выручить при условии, что женюсь на вашей дочери. Если вы согласитесь, в день бракосочетания я положу на ваш счет в банке пять тысяч фунтов с обязательством, что вы вернете этот долг, когда сможете.

– У вас есть основания считать, что моя дочь захочет выйти за вас? – спросил мой отец.

– Ни малейших, – ответил мистер Отвей, – но, возможно, она согласится, если ей изложат обстоятельства дела…

– Этого не будет! – прервал его мой отец. – Я скорее сяду в тюрьму, чем принесу в жертву счастье дочери!