Папа, где ты был? (СИ) - Бузакина Юлия - Страница 15

— Денег у тебя нет на алименты, да?

— Это не то, сто ты подумала, — мычит отчаянно он.

Размахнувшись, я швыряю деньги ему в лицо.

— Подавись ими, сволочь! Нет, чтоб дочери что-то купить, он вместо этого у нее пиццу отнимает!

— Я этому ребенку отец! — наспех глотая пиццу, отмахивается он. — Имею право взять у него кусочек пиццы! А ты, Лена — старая жадная кошелка! Как была всегда одиночкой, так и останешься. Ни один мужик на тебя не клюнет…

Кусок теста застревает у него в горле.

Слава хрипит и пыжится. Кажется, глаза на его круглом лице вот-вот вылезут из орбит.

Я несколько мгновений наблюдаю за сценой. Медлю. «Может, не спасать?» — мелькает крамольная мысль.

«Но, если он задохнется, его придется хоронить за свой счет, верно? Бывшая свекровь прикинется бедной родственницей и сольется. Только на помины придет пузо набить за мой счет придет. Лучше спасти».

И я бросаюсь на помощь мерзавцу, когда — то подарившему мне радость материнства. Перехватываю его сзади. С трудом обхватываю круглый живот и с силой сдавливаю.

Кусок пиццы вылетает из глотки моего ненасытного суженого. Он тяжело дышит и хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба-шар.

Я возвращаюсь на кухню.

— Пиццы пожалела, стерва? У-убить хотела? — хрипит мне вслед спасенный бывший муж.

Я брезгливо передергиваю плечами. Вот и благодарность за спасение жизни.

… Спустя полчаса ничего не меняется: мы с Катей сидим на диване, смотрим телевизор и едим пиццу с ананасом, а Слава готовит на кухне плов из продуктов, которые он заказал в доставке, не забыв при этом повторно упрекнуть меня в жадности.

У моей груди бурлит возмущение. Нет, вы посмотрите на него! Впрочем, я сама виновата. Надо было при разводе требовать, чтобы он юридически оформил раздел имущества. Но нет, я же поверила ему на слово. Согласилась на негласный раздел. Вот и результат. Миленько. Кто лох? Правильно, я, жадная кошелка Куропаткина.

Спать мы ложимся все вместе в одной комнате. Нам с Катей приходится лечь на один диван, а Станислав занимает раскладное кресло-кровать дочери, отгородившись старой маминой ширмой, которую откопал на лоджии.

Он громко храпит, а я лежу и таращусь в темноте на потолок, по которому пробегают тени от проезжающих машин.

Невозможно спать, когда на расстоянии вытянутой руки храпит нечто, подарившее в прошлом Кате жизнь. Перед глазами против воли всплывают воспоминания той части вечера, которую я провела вместе с Тихоновым.

«Да у вас глаза, как у моей мамы! И это меня кошмарит, понимаете? Ее нет, а вы на меня смотрите, как она! Это больно», — звенит в ушах признание Олега.

Я ёжусь и кутаюсь в плед. Мне становится стыдно от того, что я причиняю ему боль. Теперь, когда причина всплыла на поверхность, я понимаю, отчего он ко мне придирается.

«Тихонов — хирург. От его действий на работе зависят человеческие жизни. Если я действую на него негативно, надо срочно это исправить», — сокрушаюсь, ворочаясь с боку на бок. Не выдерживаю, берусь за телефон и пишу сообщение своей коллеге — второму анестезиологу Ольге Астаховой.

Вот кто положил глаз на Тихонова! Ольга все сокрушалась, что у них смены разные, и никак ей его не узнать поближе. Просила меня поменяться, да только мне удобно мое расписание. Не из-за Тихонова, нет. Из-за Катиных кружков.

Видимо, пришло время согласиться на неудобное.

Посматриваю на аватарку Астаховой. Немного завидую. Оля у нас — красавица. Как идет по холлу, будто пава, так ей вслед все мужики смотрят. Я не такая. Прав мой бывший муж-неудачник, я старая кошелка, до которой никому нет дела.

Я думала, у меня глаза красивые. Но вот незадача — мой единственный козырь против Астаховой причиняет боль Тихонову.

Подавляю огорченный вздох и набираю сообщение:

«Оль, привет. Ты прости, что я так поздно. Скажи, ты со мной сменами поменяться не хочешь? Встанешь с Тихоновым в пару на дежурства, как мечтала».

Ольга отвечает почти сразу.

«Привет, Лен. Ты что, с ума сошла? Тебя в одну смену с самым красивым хирургом поставили! Да мы тут всем коллективом обзавидовались и локти обкусали!»

Я читаю ее ответ и чувствую, как у меня окончательно портится настроение. Щеки пылают.

Когда мы покупали пиццу, и Тихонов всунул мне конфету, я даже на миг поверила, что у нас с ним что-то может сложиться…

Глупости! От действий хирурга в операционной зависит жизнь пациента. Мои глаза доставляют ему дискомфорт. Я не хочу его третировать.

«Оль, — печатаю быстро. — Соглашайся, пока я не передумала. Дарю тебе самого красивого хирурга. Пофлиртуешь с ним — вдруг что получится. Потом расскажешь, какой из него поклонник».

«Шутишь? Конечно, я согласна! Сейчас же напишу администратору, попрошу, чтобы нас поменяли местами».

«Вот и чудно», — печатаю ответ. Но вместо облегчения чувствую звенящую пустоту внутри. Как будто я только что захлопнула дверь в свое возможное счастливое будущее с этим мужчиной. Между прочим, самую лучшую дверь.

«Какое будущее, Лена?! Окстись! — злюсь на себя за надежду на невозможное. — Вон твое настоящее, громко храпит за мамочкиной ширмой и пускает газы. С таким настоящим светлого будущего быть не может».

— Мам, — шепотом зовет меня Катя. Толкает в бок.

— Что? — шепчу, едва не выронив мобильник от неожиданности.

— Ваня меня на день рождения в субботу приглашает.

Я растягиваю губы в улыбке.

— Чудесно. Сходи, конечно. Думаю, его отец устроит ему отличный день рождения.

— Он просит, чтобы мы с тобой пришли. Его папа пообещал, что сводит нас всех в кино, на мультик. И попкорн купит.

Сердце странно сжимается. Тихонов решил сходить в кино вместе со мной и моей дочерью? Зачем? Он что, любит испытывать боль? Впрочем, я только что избавила его от болезненных воспоминаний на работе и получила полдня выходных. Если утром Оля Астахова выйдет за меня, то мое дежурство начнется в субботу.

«Как раз появится свободное время, чтобы привести себя в порядок перед родительским собранием. Начищу-ка я перышки, раз выдались свободные пол дня».

Рассматриваю в темноте ногти. Да, схожу на маникюр и запишусь к парикмахеру. Пусть подравняет мне кончики и уложит красиво волосы. Может, я и кошелка, да только не одной маме Медведева наряжаться на родительские собрания. А Тихонов пусть работает в упряжке с самой красивой женщиной в нашей больнице. Прекрасная ведь получится пара? Самый привлекательный хирург и самая красивая анестезиолог. Неплохо. Может, на свадьбу пригласят.

Вздыхаю. Злюсь. Почему меня это цепляет? Почему я не могу прекратить о нем думать?

Дома нас с Ваней ждет сюрприз — Лютик скучал.

Результаты его скуки видны по всему холлу — выдранная из дивана обивка разбросана клочьями по полу, декоративные подушки распотрошены, а псина возлежит по самому центру истерзанного дивана, в обнимку с медведем, которого ей купили накануне и радостно машет хвостом.

— Лютик, ты… Ты обалдел?! — схватившись за голову, громко выкрикиваю я.

Ванька прячется за дверь. Молчит. Видимо, понимает, что дело дрянь, и такое прощать нельзя.

— Это что такое, Лютик?! — я наступаю на собаку. Она моргает. Сначала голубым глазом, затем карим. Прячет голову в мощные лапы. Скулит.

— Пап, он больше не будет!

Ваня бежит к собаке, накрывает ее собой.

— Только не выгоняй его, пожалуйста! Он нечаянно…

— Нечаянно? — я хлопаю себя по лбу рукой. — Как можно нечаянно разорвать в клочья диван?! Это же дизайнерский диван! Он стоит кучу денег!

Я уже собираюсь схватить псину за ошейник и вытолкать за порог, но натыкаюсь на полный ужаса взгляд ребенка, и что-то меня останавливает.

«Кажется, нам все же нужен кинолог, а не няня», — мелькает досадная мысль.

— Что ты на меня смотришь, Ваня? Бери поводок, пошли его выгуливать, — рычу рассерженно.