Невольный свидетель (ЛП) - Грант Таня - Страница 1

Брызги крови столь яркие, что кажутся шокирующими на крошечных экранах телефонов, но, возможно, в этом-то всё и дело. Сидни известна провокационной подачей, её звезда в социальных сетях сияет, возможно, даже ярче, чем её актерская карьера, из-за того, как она погружается в любой нарратив, который продаёт — будь то бальное платье от кутюр, доставленное самолётом в шотландский замок и сфотографированное высоко в каменной башне, или краска для тела, которая превращает её в скелет в натуральную величину ко Дню мёртвых[1]. Когда Сидни чем-то занимается, то погружается в тему с головой.

Прямо сейчас у неё из пореза на руке хлещет кровь. На экране её лицо искажено от боли, но вы не слышите её крика. Звук совершенно не тот — просто звук чьего-то тяжёлого дыхания у вас над ухом, так что вы чувствуете себя наблюдателем, тяжело дышащим там, в лесу, а то и участником погони.

Дома все крепче прижимают к себе телефоны, подталкивают ближайших друзей. Что бы ни затеяла Сидни прямо сейчас, это будет бомба. Она объявляет о своём ярком возвращении на большой экран? Или это рекламная кампания нижнего белья, которое на ней надето — бюстье, благодаря которому её грудь выглядит совершенно феноменально во время бега?

Придётся подождать и посмотреть.

Сидни, спотыкаясь, пробирается через лес, несясь прямо на камеру. Кровь продолжает хлестать, она пачкает белоснежное бюстье и стекает по ногам, которые Сидни демонстрирует при любой возможности.

Это экстремально даже для неё. Бомба…

Вероятно, подобные кадры нарушают все правила платформы. Это нечто настолько шокирующее, что не предназначено для глаз всех. Но это стрим, и, похоже, никто ничего не понял. Во всяком случае, погоня продолжается.

Паника Сидни передаётся сквозь экран, когда она протискивается между двумя стволами деревьев. Ещё не совсем весна, и кора деревьев выгорела полностью. Протискиваясь в узкую щель, она оставляет красный отпечаток ладони.

Затем что-то за кадром привлекает её внимание. Вы не слышите ничего, кроме тяжёлого дыхания, но она поворачивает голову в сторону с диким взглядом, и именно тогда оно и происходит.

Её длинные густые волосы, которые, по слухам, застрахованы на неприличную сумму, цепляются за ветку дерева. Движение вперёд останавливается в мгновение ока, и её сбивает с ног. Падая, она поднимает с земли слой влажной гнили — прошлогодние опавшие листья, слежавшиеся под ледяным слоем снега.

Грязь покрывает ей окровавленные ноги, пока она корчится на земле. Воздух, по-видимому, выбило ей из лёгких.

Тень падает ей на лицо. Она поднимает испуганные глаза, открывает рот, чтобы закричать, и…

Камера отключается.

Некоторое время вы сидите в ошеломляющей тишине, ожидая возобновления стрима.

Но экран остается тёмным, и вы переходите к следующему ролику.

У большинства из нас всего один шанс умереть: в машине, в постели, при восхождении на Эверест — смерть приходит за ними, и всё заканчивается.

В первый раз я умерла на операционном столе в клинике "Аве Мария". Во время удаления груди ради излечения от рака моё сердце, чего уж там, остановилось. Поскольку врачи находились поблизости, они нашли подходящее применение своему дорогостоящему образованию, вернув меня к жизни и завершив начатую ими работу.

Позже Ник и мама стояли у моей кровати в реанимации и рассказывали, что я выжила только чудом. Поскольку я не принимала участия в самом действе, кроме самой смерти, их похвала казалась неуместной. Ник смотрел на меня как на сверхчеловека, хотя на самом деле я чувствовала себя крайне уязвимой. Однако прямо сейчас хотелось бы, чтобы он смотрел на меня так же, как в тот день, как будто он рад, что у нас есть будущее, которого мы можем ждать с нетерпением, и в мире ещё осталось немного доброты. Вместо этого, когда снизу раздаётся гудок, он смотрит на меня так, словно я самое большое разочарование в его жизни.

Он отодвигает дешёвые кружевные занавески, которые прилагались к квартире, — все в пятнах из-за привычки предыдущего жильца курить, — и выглядывает в окно нашего третьего этажа.

— Патибас? — хмурится он. Обзор ему частично загораживает навес винного магазина на втором этаже. Снизу доносится шум нью-йоркского уличного движения. — Неужели?

Я съёживаюсь. Я понятия не имела, какие транспортные средства заказала Сидни для поездки, но когда он говорит про патибас, я нисколько не удивляюсь.

— Вообще-то нас шестеро, — бормочу я.

Он опускает занавеску и вздыхает, убирая с глаз прядь тёмно-каштановых волос. Раньше мне нравилось проводить руками по его волосам, по мягким волнам, которые так контрастируют с грубой щетиной, когда скользишь пальцами по его подбородку. Но я больше не позволю себе прикоснуться к нему.

— Ты слишком стара для этого дерьма, — говорит он мне.

Мне 26 лет — слишком молода для рака груди и слишком стара, чтобы тусоваться как молодая и взрослая девушка, которой я никогда не была.

Возможно, я больше никогда ни для чего не подойду по возрасту. В этом, конечно, суть нашего затруднительного положения.

Бессознательно я дотрагиваюсь большим пальцем левой руки до вмятины, которую его кольцо оставило на моём безымянном пальце — кожи, отмеченной памятью о лучших днях.

Ещё один гудок.

На этот раз мы оба вздрагиваем.

— Они заняли два парковочных места, — говорит Ник.

Не знаю, заметил ли он это просто так или намекает мне, чтобы я выходила. До этого момента я не думала, что он хочет поскорее от меня избавиться, отчего его слова причиняют боль. Я потираю центр груди, с трудом заставляя себя двигаться.

Уход — правильный поступок, но от разбитого сердца в такой момент редко бывает приятно.

Наша собака по кличке Гобой тычется своим прохладным, сухим носом в тыльную сторону моего колена. Благодарная за то, что он отвлекает меня, я наклоняюсь и глажу его длинные шелковистые уши, целую в бархатистую мордочку. Он смотрит мне в глаза своим влажным взглядом гончей собаки, а мне почти не дышится из-за комка в горле.

— Ты будешь заботиться о нём? — спрашиваю я, не позволяя себе поднять глаза и увидеть горе на лице Ника.

Мой отъезд — шанс для него съехать из квартиры без меня. После того, как он закончит сегодня работу, они с Гобоем отправятся в дом его родителей на севере штата, на хобби-ферму с несколькими акрами земли, где Гобой будет бегать, а Ник решать, что ему делать дальше. Решение о том, что Ник оставит собаку себе, было одним из худших дней в моей жизни, но поскольку во всём виновата я, то считаю, что это справедливо. У меня такое чувство, что Нику понадобится друг.

— Ты не обязана ехать, — говорит Ник.

Он продолжает стоять в другом конце комнаты, жилы на его руках шевелятся под загорелой кожей, когда он сжимает и разжимает кулаки. По вечерам и выходным Ник даёт уроки игры на барабанах соседским детям. Мне всегда нравились его руки.

— Это рабочая поездка.

Мы оба знаем, что для меня это нечто большее, чем фотографирование инфлюэнсеров из социальных сетей в красивом месте. Это ещё и побег.

— Я не могу их подвести.

— Что важнее, Люси: что остальные думают о тебе или что ты сама думаешь о себе?

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Знакомые карие глаза умоляют меня. Он хочет, чтобы я осталась. От этого острота ситуации не смягчается, как я надеялась.

Но в эти выходные я работаю не на друзей, а на ретрит. Это прекрасное место, и владельцы заслуживают красивых фотографий. Я знаю, что могу сделать именно такие, не говоря уже о том, что съёмка поможет мне пополнить портфолио теми фотографиями, которые я хочу делать почаще. Но я уверена, что Нику всё это покажется слабыми оправданиями, далеко не столь важными, как попытка исправить то, что сломалось между нами, но это единственное, чего я не могу ему дать.