Хеллоу, Альбион! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 36

На третий визит французского курьера Холланд сначала посмотрел на часы, затем на Дюфе, потом перевёл взгляд на Лёху и на секунду задержал его, словно примеряя мысль к реальности.

— Лейтенант, — произнёс он негромко, почти буднично, — пойдёте с этим господином.

— Сэр?

— Нужно, чтобы вы своими глазами увидели, что там происходит. И чтобы, — он едва заметно понизил голос, — этот молодой человек случайно не забыл передать адмиралу некоторые детали. Постарайтесь добиться разговора с самим Жансулем. Донесите до него, что у них есть вариант уйти в Мартинику. И что мы действительно не хотим стрелять.

У трапа Дюфе ждал с тем выражением лица, с каким обычно ждут окончания чужого разговора, заранее считая его бессмысленным.

Холланд повернулся к нему и уже по-французски, с той лёгкой вежливостью, за которой прячут приказ, сказал:

— Мой адъютант. Он проводит вас и проследит, чтобы предложения дошли в целости.

Дюфе скользнул взглядом по Лёхе, по его наградам, скривил лицо и пожал плечами — действительно, какая разница, сколько человек тащить на линкор.

Лёху мариновали в приёмной адмирала с тем изяществом, с каким это умеют делать только штабные офицеры старой школы.

Он сидел на жёстком стуле, закинув ногу на ногу, с лицом, на котором застыла та самая британская невозмутимость, усвоеная им за короткое время и доведённая до автоматизма, и уже в который раз повторял:

— Прошу организовать встречу с адмиралом. Имею личное послание для него.

Ему вежливо отвечали, что адмирал занят. Потом — что сегодня не приёмный день для лейтенантов, и, к сожалению, приёмный уже совсем прошёл. Затем — что сейчас обед. После этого выяснилось, что адмирал работает с документами, что, судя по всему, являлось состоянием, в котором он пребывал с рождения.

Через полчаса Лёха начал задумываться о более прямых методах дипломатии и даже мысленно отметил, что его «Браунинг», по счастливой случайности, не изъятый французами, лежит вполне удобно — на случай, если переговоры окончательно перейдут в стадию ускоренного убеждения.

И именно в этот момент невидимые шестерёнки французского аппарата с тихим скрипом провернулись.

Дверь открылась.

Его попросили пройти внутрь.

Каюта была большая, светлая, с широкими иллюминаторами. За столом сидел адмирал Жансуль — плотный, тяжёлый человек с лицом, в котором всё было вылеплено из упрямства: массивный подбородок, жёсткая линия губ, взгляд, способный, казалось, остановить корабль на полном ходу. Он не поднимался — только чуть наклонил голову, рассматривая вошедшего, как предмет, который ещё предстоит оценить.

Белый китель сидел на нём безупречно, адмиральские нашивки — ни пылинки. Лёха вдруг понял, откуда взялась вся эта история с переговорами через лейтенанта. Этот человек не терпел, когда ему указывали, с кем разговаривать. Он сам выбирал. И сейчас, глядя на Лёху, он явно решал, достоин ли этот визитёр его внимания.

— Вы так упрямо добивались меня видеть, — произнёс он холодно. — Откуда у вас эти награды? Вы офицер? Когда вас наградили?

— Алекс Кокс, — спокойно ответил Лёха. — Бывший лейтенант Армии де л’Эр.

— Бывших лейтенантов не бывает. — Жансуль чуть скривился.

— Именно так, месье адмирал, — кивнул Лёха. — Младший лейтенант Роял Нэви, в настоящее время. Воюю с фашистами.

На лице адмирала мелькнуло что-то вроде раздражения, будто ему только что предложили признать очевидное.

— Говорите. Что вы хотели мне передать?

Лёха изложил всё, о чём просил Холланд. Без нажима, без лишних слов. Что британцы не могут допустить перехода флота к немцам. Что есть варианты. Что можно уйти в Вест-Индию, на Мартинику, в Соединённые Штаты. Что стрелять никто не хочет.

Жансуль угрюмо молчал.

У иллюминатора стоял Дюфе и, не скрываясь, бросил взгляд на Лёхины награды — быстрый, оценивающий, с той смесью зависти и сомнения, которая бывает у людей, не до конца уверенных.

— Если бы не ваши награды… — медленно произнёс Жансуль, и голос его был таким холодным, что им действительно можно было бы охлаждать напитки. — Надеюсь, они заслужены честно. И не ваш этот нынешний статус… вас следовало бы предать суду военного трибунала за дезертирство.

— Виноват, месье, что отказался капитулировать. Исключительно вынужденно воюю с немцами, — спокойно ответил Лёха.

Жансуль резко встал.

— Франция не пойдёт ни у кого на поводу! Да, мы подписали перемирие и французский флот должен подчиняться его условиям, но мы не позволим диктовать себе ультиматумы!

— Ага, и вы получили свастику над Триумфальной аркой, — тихо добавил Лёха.

— Прошу довести до вашего руководства предлагаемые условия.

— Французский флот не намерен выходить в море и ждёт ответа французского правительства на сообщение о вашем беспардонном ультиматуме. — влез в разговор Дюфе.

На секунду в каюте стало совершенно тихо.

И в самый неподходящий момент дверь приоткрылась, и в каюту осторожно просочился адъютант — с тем выражением лица, с каким обычно приносят новости, врядли способные кого-нибудь порадовать.

Он щёлкнул каблуками, вытянулся и отчеканил:

— Месье адмирал, срочное сообщение. Британские самолёты пытались минировать выход из порта. Наши истребители поднялись и сбили один из них.

Жансуль на секунду замер.

А потом… расцвёл.

Не улыбнулся — это было бы слишком просто. Он именно расцвёл, как человек, которому только что принесли доказательство собственной правоты, аккуратно перевязанное ленточкой.

— Вуаля! — произнёс он с тихим удовлетворением, словно ставя жирную точку в споре, который, по его мнению, уже был выигран.

И, повернувшись к Дюфе, добавил с ледяной вежливостью:

— Проводите этого бывшего лейтенанта до катера, — отрезал Жансуль, отворачиваясь к окну, давая понять, что разговор окончен.

Часы пробили половину второго дня. Жансуль бросил вдогонку:

— И да, я готов принять вашего британского посланника для переговоров.

Лёха отдал честь, развернулся, вышел и только уже за дверью позволил себе чуть-чуть грязно выругаться.

Холланд ждал его на катере, стоя у борта с тем видом, с каким обычно ждут ответа, который заранее не хочется слышать.

Он обернулся:

— Докладывайте.

Лёха помедлил, посмотрел в сторону торчащих над водой мачт французских кораблей, будто надеялся, что там внезапно появится какой-нибудь другой, более удобный ответ.

— Я облажался, сэр… — сказал он наконец. — Передал всё, что вы просили, но не сумел убедить господина адмирала. Во Франции тоже есть высокомерные козлы, сэр. Но он готов наконец-то вас лицезреть. Не прошло и шести часов.

Холланд не сразу ответил.

Он стоял, глядя туда же, куда и Лёха, и молчал ровно столько, сколько требуется человеку, чтобы окончательно перестать надеяться, затем усмехнулся и полез в катер Дюфе.

— Жаль, — произнёс он, усмехнувшись. — Очень жаль. Времени совсем не остаётся, но будем надеяться, мои навыки переговорщика понравятся месье адмиралу больше.

Полтора часа Кокс не делал ничего, сидя в катере у входа в бухту. Ну, если не считать, что он разделил свой заначенный с утра бутерброд с лейтенантом флота, отлил с борта по направлению французского поста на мысу, показав им всё своё красноречие жестами, и даже обыграл лейтенанта в камень-ножницы-бумага, наставив тому прилично щелбанов. Но мы должны признать, что, конечно, Кокс жульничал.

Вернувшийся капитан Холланд был мрачнее тучи и неразговорчив. Он приказал дать полный ход по направлению к эсминцу, маячившему вдалеке.

— В общем, лейтенант Кокс, боюсь, меня бы тоже не взяли в Форин Офис Его Величества, — мрачно пошутил он.

Потом повернулся, и голос снова стал ровным, рабочим:

— Готовьте свой аэроплан к взлёту. Вашему тазику с крыльями тут делать больше нечего. Займитесь своими прямыми обязанностями.

Третье июля 1940 года. Небо морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.