Ложка меда в канистре бензина - Серова Марина Сергеевна - Страница 2

– С добрым, Милусь!

В следующую секунду ожил мой смартфон – грянули «Половецкие пляски». Рингтон для неизвестных номеров.

За то время, что я тупо пялюсь на незнакомый номер, Милуся наливает мне кофе, пододвигает тарелку с круассанами, садится напротив. Вижу беспокойство в ее глазах, и сама тоже вдруг как-то напрягаюсь.

– Здравствуйте! Это Евгения? – Баритон, приятный, без эмоций.

– Доброе утро! Евгения. С кем имею честь?..

– Меня зовут Игорь Брониславович Резников. Звоню из Уфы по просьбе Альмиры, вашей подруги. – Баритон потеплел, по-московски растягивая слова.

– Да, слушаю вас! – Я дергаюсь, только что не подскакиваю. – С Алькой все в порядке?

– С ней – да. Точнее, не совсем. У нее муж умер сегодня. Его убили.

Через час я выезжала из Тарасова на своем «Фольксвагене», полная решимости пролететь за десять часов без малого девятьсот километров и к вечеру быть в Уфе.

Олега, мужа Альки, убили сегодня утром. Разница во времени между Тарасовым и Уфой – два часа, то есть когда у нас было восемь часов утра, в Уфе – уже десять, и Олег был мертв. Мне позвонили сразу же – Алька попросила. Или ее родители.

Воспоминания нахлынули лавиной, словно с цепи сорвались…

Подполковник Урал Хабибуллович Валеев обожал свою Альмирочку, открыто восхищался ею, игнорируя усмешки начальства – генерала Охотникова. Алька и правда была чудо как хороша, словно сказочная фея! Таких я только в мультфильмах видела – и всегда они там кого-нибудь спасали, о ком-нибудь заботились, трепеща нежными крылышками. Моя добрая фея Альмира…

Никогда не забуду, как сидела я в луже и ревела в голос от боли и обиды. Болели коленка и рука, обида – на жизнь в целом, ведь, не умея выразить словами, я остро ощущала отсутствие мамы и отстраненность отца. Упала с велосипеда, зацепившись штаниной за цепь, – велик-то почти взрослый, мальчишеский, и я, малявка, еле дотягивалась до педалей. Чем не повод громко оплакивать свою жизнь?

– Мальчик, вставай, промокнешь! Больно тебе? Где болит? – Голос словно колокольчик, теплая ладошка на моей голове, две косички с белыми бантами.

От неожиданности я замолчала и уставилась на это чудо. Огромные миндалевидные (хоть этого слова я тогда и не знала) глаза цвета шоколада, а в них – океан сочувствия, ничуть не насмешливая, но ободряющая улыбка, мол, все хорошо, я тебе помогу.

– Я не мальчик, я Женя Охотникова! – Впервые тогда громко отреклась от своей «мальчишести».

– А я Альмира. Пойдем со мной!

Она привела меня к себе домой, и ее маму я тоже признала сказочной феей, просто чуть постарше, с нежными волнами светлых волос, в нежно-голубом платье с очень красивой вышивкой на рукавах и по подолу.

Мягко и деликатно Лариса Алексеевна вынула меня из порванных штанов, которые потом были зашиты, вычищены и высушены, аккуратно промыла раны, ласково предупредив, что чуть пощиплет, обработала йодом.

Мы пили чай с необычными, словно золотистые короткие змейки, скатанные в шарики, пирожными. Алька назвала их смешно – «чак-чак». Так хорошо, так удивительно легко мне еще никогда не было!

Про велик я и не вспомнила. Он, слегка покореженный, остался в луже. Отцу наврала, что на минуточку отошла пописать, а велосипед сперли. Нет, папенька не ругался, ведь домой меня проводили Алька с мамой, а очарование супруги подполковника Валеева распространялось и на генерала Охотникова.

Пять лет мне тогда было, а Альке уже восемь, и она училась во втором классе. Дом Альки, точнее дом Валеевых, стал для меня… Домом.

Алька приняла меня, вот просто взяла и вытащила из лужи моей жизни. Как котенка. Этой мягкости, этого тепла, этого женского участия – Альки и Ларисы Алексеевны – хватило мне для правильного взросления. Я увидела семью, в которой живут любовь, забота, удивительная бережность друг к другу и еще что-то неуловимое, что связывает людей не только через кровь, но, наверное, через космос.

Из Школы, когда отпускали на короткие каникулы и однодневные праздники, я стремилась к ним – в Дом. С подарками, конечно. Именно тогда я поняла, как это радостно – дарить!

Разумеется, будучи генеральской дочкой, я не испытывала материальных проблем. Папенька, довольный моими успехами в языках, музыке, а особенно – в стрельбе и единоборствах, о чем ему часто и честно докладывали, в какой-то момент взялся меня баловать. По-своему, конечно. Выдал мне карточку. Крутую. Безлимитную. И смартфон у меня был весьма нехилый, лучше – только у Юаньки.

В семье Валеевых, в Доме, мне были рады всегда. О моей учебе особо не расспрашивали, и я рассказывала то, что можно было. Так, как предписывалось. Например, о полугодовой стажировке в Шаолине – как о поездке в гости к китайской подружке Юань.

Свой четырнадцатый день рождения я отмечала в Доме. Отец тогда был в заграничной командировке – мирил каких-то африканских вождей, а может, и ссорил, не важно. Лариса Алексеевна предложила «обмыть» мой новенький паспорт – компотом, конечно, который она просто волшебно варила из самых разных фруктов и ягод. Урал Хабибуллович тоже был в отъезде, так что праздновали мы втроем – я и мои добрые феи. Вот тогда я длинно, с деталями, рассказала про семью Юаньки, про китайские чайные и иные церемонии. У Юаньки-то я была, но всего неделю, чтоб дать покой вывихнутым суставам и растянутым связкам.

Эх, с какими подробностями могла бы рассказать о монахах Шаолиня! Если бы могла. Думаю, что подполковник Валеев догадывался о сути обучения в нашей Ворошиловской Школе, а может, и просто знал о том, что нас там учат… ворошить.

Когда Алька сказала, что папа выходит в отставку и они уезжают в Уфу, на его родину, я заплакала. Нет, не физически, не слезами, эмоции меня научили контролировать. Заплакала моя душа. А это… очень больно.

На свадьбу к Альке я не попала. Она вышла замуж в восемнадцать лет, на первом курсе, а мне было тогда пятнадцать, и до выпуска из Школы, до свободного выхода из-за забора, оставалось два года.

В Уфе Алька окончила филологический факультет Башкирского государственного университета, вышла замуж, родила дочь. Мы общались и во взрослой жизни, даже пару раз летали вдвоем «к теплым морям и желтым пескам» – сначала скромненько в Турцию, потом шикарно на Мальдивы. Алька работала на Центральном телевидении Башкортостана в двух редакциях – русской и башкирской, вела авторские программы, и все у нее было хорошо. До сего дня, до 23 августа.

Что мне известно об Уфе? Про этот «город на горе» я слышала еще в детстве. Урал Хабибуллович рассказывал. И про реку Белую, по-башкирски – Агидель, протекающую под горой. Алькин папа родился даже не в Уфе, а в Чишмах – поселке неподалеку от Уфы, но учился уже в столице Башкирии, чем он очень гордился.

С детства помню вот это: «Деньги есть – Уфа гуляем, денег нет – Чишма сидим!» Урал Хабибуллович, перемежая русские слова с башкирскими, рассказывал, что в центре Уфы есть красивое старинное здание, где на первом этаже кафе «Чишмы», что в переводе с башкирского – «родник», а на втором – шикарный и очень дорогой ресторан «Уфа». Те, кто с деньгами, идут в «Уфу», а кто поскромнее – в кафешку «Чишмы».

Он произносил «щищьмэ» и лукаво улыбался, а я от души смеялась. И бищьбэрмэк я ела со счастливым смехом, и кыстыбый… Алькин папа называл блюда по-башкирски и добавлял еще что-нибудь на родном языке, чаще всего историю этого блюда или легенду о нем. Алька и Лариса Алексеевна мне переводили.

Русоволосая фея Лариса, которую егет Урал, будучи еще зеленым лейтенантом, практически выкрал из родного белорусского Мозыря, научилась отлично готовить башкирские национальные блюда, чем удивляла кумушек в разных военных городках, по которым мотались Валеевы, пока не осели во Владивостоке. И песни колыбельные Альке она пела на двух языках – родном белорусском и ставшем родным башкирском. Алька заговорила сразу на русском и «папином», потом «и мамочкин подтянулся, он же на русский похож».