Криминалист 6 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 41

Сантьяго выстрелил первым.

Он слишком торопился. Стрелял с бедра, не вскидывая руку до уровня глаз, в тесноте коридора, в полумраке, по движущейся цели, с расстояния в шесть футов.

Хлопок сухой, оглушительный в замкнутом объеме, как удар ладонью по уху. Вспышка из ствола короткая, желтая, ослепительная в темном коридоре.

Пуля прошла правее моей головы, на дюйм или два, я ощутил волну воздуха у виска, горячую, резкую, и ударила в дверной косяк за мной, рядом с головой Дэйва. Щепки полетели веером. Облачко пыли, запах старого дерева.

Дэйв дернулся, инстинктивно, не от страха, а от удара щепок по лицу. Оступился, левая нога подвернулась на пороге, и он упал на колено, тяжело, с глухим стуком. Пистолет в руке, но ствол направлен в пол, не успел поднять, потерял равновесие.

Сантьяго перевел прицел. Быстро, плавно, как перевоит ствол человек, умеющий стрелять. Дуло «Кольта» опустилось на пятнадцать градусов и уставилось на Дэйва, стоящего на одном колене на полу коридора. У Дэйва не оставалось ни одного шанса, потому что с трех футов из тридцать восьмого калибра промахнуться невозможно физически.

Я выстрелил.

Два раза. Быстро, один за другим, двойной спуск, как научился во время своих тренировочных стрельб.

«Смит-Вессон Модель 10», тридцать восьмой калибр, патроны «Федерал», свинец с медной оболочкой, сто пятьдесят восемь гран. Прицел в центр массы, в грудную клетку, автоматический, рефлекторный, выработанный сотнями часов на стрельбище.

Первая пуля попала в левое плечо Сантьяго. Он крутанулся, рука с «Кольтом» дернулась вверх, выстрел ушел в потолок, гипсовая крошка посыпалась белым дождем. Вторая угодила в грудь, в левую сторону, между третьим и четвертым ребром.

Сантьяго отлетел спиной к стене кухни, ударился затылком, сполз по стене на пол. «Кольт» выпал из руки и стукнул о линолеум кухни, проскользив на полфута.

Два сухих хлопка. Два удара в замкнутом пространстве, раскатившиеся по коридору, по стенам, по барабанным перепонкам. Запах пороха, горький, острый, металлический, заполнил коридор мгновенно, как газ из баллона.

Тишина. Три секунды. Может, пять. Может, вечность, время в таких ситуациях измеряется вовсе не стрелками часов.

Дэйв поднялся с колена. Медленно, опираясь рукой о стену. Лицо белое, на скуле красная полоса от щепки, не кровь, а просто след удара. Смотрел на меня. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены от адреналина.

— Ты его… — Голос тихий, он сказал почти одними губами. Фраза, произнесенная человеком, только что увидевшим дуло пистолета, направленное ему в лицо с расстояния вытянутой руки. — Ты его…

Я не ответил.

Сантьяго лежал на полу кухни, привалившись спиной к стене. Живой.

Одна пуля прошла навылет через плечо, на белой майке расплывалось пятно, темное, быстро увеличивающееся. Вторая осталась в грудной клетке.

Дышал неровно, короткими рваными вдохами, с хрипом, как человек, у которого легкие заполнены кровью. Глаза открыты, смотрели вверх, на потолок, на лампу, на гипсовую крошку, медленно оседающую в воздухе.

Я шагнул к нему. Ногой отодвинул «Кольт», легко, аккуратно, по линолеуму, подальше от руки, к противоположной стене кухни. Оружие скользнуло бесшумно, остановилось у ножки стола.

Снял рацию с пояса. Нажал кнопку.

— Нужна «Скорая». Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать, первый этаж. Огнестрельное ранение в грудь. Срочно.

Потом убрал револьвер в кобуру. Расстегнул застежку пиджака, снял, сложил и подложил Сантьяго под голову. Ткань сразу промокла, кровь из раны на плече текла на пол, тонкая темная струйка расползлась по линолеуму, к стыку со стеной.

Я опустился на корточки рядом. Вытянул подол рубашки из брюк, прижал ладонь к грудной ране через ткань. Давление.

Надо давить на рану, пока не приедет «Скорая». Так учат на курсах первой помощи в Квантико, и так учат в любой армии мира, и так делают люди, стрелявшие в другого человека, а потом пытающиеся не дать ему умереть на полу этой гребаной кухни.

Рубашка быстро пропиталась кровью. Сантьяго повернул голову.

Посмотрел на меня, снизу вверх, темные глаза, суженные от боли, но ясные. Сказал по-английски, без акцента, тихо, с трудом, с хрипом:

— Не сдамся.

— Вы уже сдались, — сказал я.

Он закрыл глаза. Не от потери сознания, от усталости. Глубокой, бездонной усталости человека, доигравшего партию и знающего, что проиграл.

Дыхание замедлилось, хрип стал тише. Кровь под ладонью продолжала пульсировать, значит, сердце еще работает, если умрет, то не сейчас.

За спиной раздались шаги. Хокинс вошел через заднюю дверь, увидел коридор, Сантьяго на полу, меня рядом на корточках с окровавленной рубашкой.

Ни слова не сказал, развернулся к гостиной, где Ортис скулил в углу у стены, упав на корточки, руки на голове, лицо спрятано в коленях. Хокинс подошел, поднял его за ворот, развернул лицом к стене, заломил руки за спину. Щелкнули наручники.

Прескотт, вошедший следом, встал над Мендес. Та сидела за столом, не шевелясь.

Руки на столе, ладонями вниз, как человек, привыкший ждать. На лице никаких эмоций.

Ни страха, ни злости, ни разочарования. Спокойствие, от которого делалось не по себе, еще больше, чем от крика Ортиса и хрипа Сантьяго вместе взятых. Прескотт назвал ее имя, прочитал права.

Она кивнула, поднялась, протянула руки для наручников. Движения точные и изящные. Как учительница, сказал Флетчер. Как учительница, получившая именно тот результат, к которому готовилась.

«Скорая» приехала через одиннадцать минут, белый фургон «Кадиллак» с красным крестом, санитары в белых куртках, носилки, капельница. Санитары забрали Сантьяго из кухни, подняли на носилки, вкатили в фургон. Капельница закачалась на штативе, когда фургон тронулся с места.

Я стоял на тротуаре и смотрел, как красные габаритные огни «Скорой», мигая, удаляются по Квинси-стрит, без сирены. Рубашка в крови, пиджак в крови, руки в крови. На указательном пальце правой руки остался пороховой нагар от двух выстрелов, темный, въедливый, его не отмыть мылом, только растворителем.

Дэйв подошел. Постоял рядом. Потом тихо сказал:

— Он целился в меня.

Я кивнул.

— Так и есть.

— Тогда скажи мне. Как это произошло.

Я повернулся к нему.

— Ты упал. Он опустил на тебя прицел. У меня не осталось другого выбора.

Дэйв кивнул. Медленно, один раз. Потом отвернулся, посмотрел на дом 1112, на темные окна, на выбитую дверь с лопнувшей цепочкой.

Достал из кармана пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, закурил. Руки не дрожали. У Дэйва руки не дрожали никогда, ни после стрельбы, ни после падения на колено перед дулом «Кольта», направленным ему в лицо.

Может, задрожат потом, ночью, дома, когда Мэри увидит его побелевшее лицо и спросит «что случилось», и он скажет «ничего», и она не поверит, и он все равно не расскажет, потому что есть вещи, о которых мужья не рассказывают женам, чтобы жены не перестали спать по ночам.

Больница «Джорджтаун Юниверсити» на Резервуар-роуд представляло из себя кирпичное здание, пять этажей, с белыми рамами окон, запахом хлорки и стирального порошка в вестибюле. Приемный покой на первом этаже, коридор с линолеумным полом, пластиковые стулья вдоль стен, потолочные лампы дневного света, гудящие и подрагивающие.

Сантьяго увезли в операционную в семь двадцать вечера. Хирург доктор Рэндалл Кларк, лет сорока пяти, худой, в зеленом хирургическом халате, вышел через час сорок.

Нашел меня в коридоре, я сидел на жестком пластиковом стуле, в чужой рубашке, одолженной у дежурного агента, без пиджака, без галстука. Рубашка на размер больше, рукава свисают на ладонь.

— Агент Митчелл?

— Да.

— Жить будет. Пуля в груди прошла между третьим и четвертым ребром, задела нижнюю долю левого легкого. Пневмоторакс, дренирование, ушивание ткани. Плечевая рана не страшна, пуля навылет, чисто, задеты только мягкие ткани, кость цела. Потерял около полутора пинт крови, перелили две. До суда доживет точно. — Кларк помолчал. — Стреляли вы?