Её тридцать, мои девятнадцать - Монтана Люцифер - Страница 6

Я рассмеялся, и она тоже. Потом взяла мою руку и положила себе на грудь.

– Запомни, – сказала она. – Мне важно, чтобы ты слышал. И чтобы ты говорил, если тебе нужно.

– Мне нужно быть с тобой.

– Это уже больше, чем «хочу».

Она потянулась за простынёй, укрыла нас обоих и прижалась ко мне. Я смотрел в потолок и думал, что «первый раз» – это не один момент. Это целая ночь, утро, ещё один вдох, ещё одно «да», ещё одна честность.

И если у нас есть правила, то главное из них – не делать вид, что всё проще, чем есть. Потому что это не просто секс. Это то, как я учусь быть собой рядом с ней.

Мы ещё долго лежали, пока не зазвонил телефон. Лера мельком посмотрела на экран, не взяла и снова прижалась ко мне.

– Кто это? – спросил я.

– Мама. Я перезвоню позже. Сегодня мой выходной.

Я улыбнулся. Слово «выходной» здесь означало не просто отдых. Оно означало, что она выбирает меня, пусть даже на короткое время.

– Мне пора? – спросил я.

– Если хочешь уйти – уходи. Я не держу. Но если хочешь остаться – оставайся.

Я остался.

Мы говорили о пустяках: о моём институте, о её работе, о том, как она успевает всё и не сойти с ума. Она смеялась, когда я пытался шутить, и молчала, когда я переставал играть.

– Ты умеешь слушать, – сказала она наконец.

– Ты умеешь говорить так, что хочется слушать.

– Тогда слушай ещё, – она улыбнулась. – Я не обещаю, что это надолго. Но пока я рядом, я хочу честно. Без дурных привычек, без алкоголя, без игр.

– Я так и живу.

– Тогда нам будет проще.

Я кивнул, и мне вдруг стало спокойно. Она не обещала ничего и не требовала ничего. Она просто была, и этого было достаточно.

К вечеру мы вышли на короткую прогулку – просто пройтись вокруг дома и купить хлеб. На улице был холод, и я заметил, как она прячет руки в карманы. Я снял перчатки и натянул ей на ладони, и она посмотрела на меня так, будто запомнила этот жест.

– Ты слишком внимательный, – сказала она.

– Это плохо?

– Это опасно. Потому что мне начинает казаться, что ты не уйдёшь.

– Я могу уйти, если скажешь.

– Я не говорю. Я просто честно предупреждаю.

Мы дошли до магазина, купили хлеб и молоко. Ничего особенного. Но рядом с ней всё было особенным – даже очередь и запах булок.

– Завтра дети вернутся, – сказала она уже у подъезда. – Значит, завтра я снова буду мамой на полную.

– А сегодня ты кто?

– Сегодня я женщина.

Она сказала это и посмотрела на меня, как будто делилась тайной.

– Значит, сегодня твои правила, – сказал я.

– Сегодня – да.

Она поднялась на ступеньку выше, приблизилась и поцеловала меня коротко, почти по‑подростковому, но взгляд был взрослый. Мы поднялись в квартиру, и когда дверь закрылась, я понял, что эта ночь снова будет без репетиций.

Утром я проснулся раньше неё. В комнате было тихо, лишь редкие звуки улицы просачивались сквозь окно. Лера спала на боку, рука под щекой, волосы раскинуты по подушке. Я смотрел на неё и впервые поймал себя на мысли, что боюсь не её правил, а её обычной жизни, в которую я могу не вписаться.

Я осторожно встал, нашёл кухню и поставил чайник. На столе лежала записка: «Хлеб в пакете. Кофе – в шкафу». Почерк был её – уверенный, без лишних завитков. Я улыбнулся и сделал кофе вместо чая.

Пока вода кипела, я открыл холодильник. Магнитики, списки, детские рисунки, два расписания – всё говорило о том, что здесь живут не только ночами. Я поймал себя на том, что мне это нравится. Не детские рисунки – честность этого дома.

– Ты рано, – услышал я её голос.

Она стояла в проёме кухни в длинной футболке и без всего остального. Сонная, но уже собранная. Я протянул ей кружку.

– Кофе.

– Спасибо. Ты хозяйственный, – она усмехнулась.

– Просто не хочу быть лишним.

– Тогда не будь, – сказала она просто и подошла ближе.

Её ладонь легла мне на грудь. Тепло, спокойно. Она была так близко, что я почувствовал, как её дыхание касается моих губ.

– Ты снова думаешь, – сказала она.

– Я пытаюсь понять, как правильно.

– Правильно – это без оправданий.

Она поцеловала меня. Не торопливо, без ночной дерзости, но с тем же спокойствием, которое меня держало. Я поставил кружки на стол, обнял её и прижал к себе.

– Мне нравится просыпаться с тобой, – сказал я.

– Тогда не оправдывайся.

Мы стояли на кухне, и я вдруг понял, что хочу быть здесь не как гость, а как мужчина, которого она ждёт утром. Но говорить об этом было рано.

– Сегодня они возвращаются, – сказала она, будто прочитала мои мысли.

– Я уйду, – сказал я.

– Не обязательно. Но сейчас – да. Я хочу сама привести себя в порядок. И их тоже.

Я кивнул. Не обиделся. В её голосе не было изгнания, только граница. И я уважал её за это.

– Когда мы увидимся? – спросил я.

– Если захочешь – напишешь. Я не обещаю сразу. Но отвечу.

Это было честно. Это было её «да» и «нет» одновременно. Я подошёл, поцеловал её в шею, чуть грубо, и она улыбнулась.

– Ты опять хочешь доказать, что ты взрослый, – сказала она.

– Я хочу, чтобы ты это видела.

– Я вижу. Только не делай это ради меня. Делай ради себя.

Я кивнул. Потом собрался, надел куртку, а она провела меня до двери. На пороге мы задержались.

– Ты боишься, что я исчезну, – сказала она.

– Я боюсь, что исчезну я.

– Тогда не исчезай. Просто будь.

Она поцеловала меня коротко и закрыла дверь. Я спустился, вышел на улицу, и холод ударил в лицо. Этот холод был честным. Как и всё, что случилось.

Днём я попытался учиться, но мысли уходили в её кухню, в её кровать, в её голос. Я не писал ей, потому что помнил её слова: «не оправдывайся». Я ждал, чтобы написать не из страха, а из желания.

Вечером я всё же отправил короткое: «Хочу увидеть тебя». Без смайлов, без оправданий. Через час пришёл ответ: «Завтра после восьми. Без спешки».

Я улыбнулся. Она опять давала мне правило и свободу одновременно.

На следующий день я пришёл к её дому вовремя. На этот раз я не смотрел на окна, не искал тени. Я просто поднялся и постучал, как будто это мой привычный маршрут.

Она открыла, уже одетая, чуть серьёзная. В коридоре стояли детские ботинки и рюкзаки, и я понял: сегодня будет иначе. Но она сделала шаг в сторону и сказала:

– Заходи. У нас есть полчаса.

Эти слова прозвучали как вызов. Полчаса – это не так много, чтобы сделать вид. Полчаса – это как раз достаточно, чтобы быть честным.

Я вошёл, снял куртку. Дети в комнате, их голоса слышны через дверь. Лера взглянула в их сторону, потом на меня.

– Здесь тихо, – сказала она. – Там – моя другая жизнь. Ты её не трогаешь. Понял?

– Понял.

Она подошла ближе, и я почувствовал, как напряжение в моём теле стало другим – более взрослым. Мы поцеловались быстро, без долгих прелюдий, и это было грубо и нежно одновременно, потому что мы оба понимали: времени мало, желания много.