Каждый в своей темнице - Карякин Дмитрий - Страница 10

Руку на четвёртой панели Наташа рисует быстрыми штрихами: эта рука тонкая; кружевная перчатка до середины прикрывает тонкие пальцы с длинными ногтями; рука раскручивает верёвку с крюком; воздух вокруг крюка завивается в спираль; редкие линии сгущаются по мере того, как скорость увеличивается.

Разгоняется и кончик ручки: он делит нижнюю панель по диагонали из верхнего левого угла. Сверху оказывается грязно-кирпичного цвета лестница со стёртыми ступенями, по которым спускаются испачканные чем-то липким, но теперь подсохшим, ботинки на толстой подошве. Снизу крюк цепляется за прутья решётки со звонким «ПЛЯМ!»

Наташа вынырнула из истории и размяла пальцы. Она уже видела, что нужно будет исправить, но решила пока отложить лист и, может быть, посмотреть его ещё раз с утра. Она выключила лампу, разделась в свете фонаря из окна, задёрнула поплотнее шторы и, уже на ощупь, улеглась на односпальную кровать.

***

Меренги сухо потрескивали, остывая на столе. Аггеев раздобыл в зоне коворкинга несколько листов картона, ножницы, скотч и теперь пытался соорудить коробку. Идея параллелепипеда, существующая в его голове, воплощаясь, становилась даже не своей тенью, а чем-то перекошенным, неудобосказуемым, недостойным даже подгоревшего овсяного печенья с горькими чёрными жуками обуглившегося изюма. Особенно обидно было, что поначалу всё шло как надо и коробка получалась не идеальной, но достойной человека, способного на несложный ручной труд. Только последний сгиб всё портил, швы перекашивались, рёбра ломались и приходилось неизбежно брать следующий лист.

Примерно так же вели себя и обрывки мыслей в голове Аггеева. Сутки казались ему бесконечными. Слова рассыпались словно перемёрзший снег, отказываясь слепляться в снежок законченного рассуждения. Даже если бы Аггеев был сейчас в лучшей форме, он всё равно вряд ли бы смог определить, что сделало день таким — разрушение дома или встреча с (Наташей). Он не называл её по имени, она возникала в его голове не как слово, а как единый безымянный образ. Но даже в таком виде он избегал думать о ней, как человек с кариесом неосознанно избегает жевать на больной стороне.

Даже когда картон наконец сложился во что-то похожее на коробку, Аггеев подумал, что «Вот же, наконец получилось. Уже можно и меренги сложить и спать, хватит», не продлевая мысль в завтрашний день, будто опасаясь протянуть руку в темноту, хотя чего уж такого страшного мог он там коснуться.

Ему казалось, что он заснёт, едва коснувшись головой подушки, но, как это обычно бывает, вышло всё не так. Казённая наволочка будто впитала в себя сон и усталость, оставив в голове ледяную прозрачность зимнего утра. Казалось, что даже можно услышать слабый звон замерзающих в воздухе водяных паров, хотя, скорее всего, это был треск продолжающих остывать в глубине меренг, коробка с которыми стояла у изголовья.

— Ну что, решатель, решил задачу? — издевательский внутренний голос тоже не хотел спать.

— Нет, но решу. Не знаю как, но решу.

— Ты и остальные свои задачи так решил. Смотри, какой молодец!

— Да иди ты! Справлюсь я. Ну или помру, тоже неплохо. В рай, вон, сразу, как тот Васька говорил. Не, точно не Васька. Неважно. Хватит.

Аггеев повернулся лицом к стене и нашёл ускользнувший было от него сон.

Глава III

— Ну в принципе выглядит неплохо. Я вообще не большая любительница сладкого, так что пробовать не буду. Не в обиду.

— Да не, наоборот. Доверяешь, — Аггеев запнулся, ожидая реакции: — Доверяете, значит.

— Доверяем, чё бы нет? Экспериментировать, так уж до конца. Мои клиенты от меня никуда не уйдут, я знаю.

— Много их?

— Ну мы не считали, — насмешка в голосе Наташи поднималась всё ближе к поверхности. — Да вы, Виктор, их некоторых и видали. Даже, можно сказать, и многих. Долго вы сидели, как для двойного эспрессо и круассана.

— А вы все заказы так помните?

— Конечно. Это гости могут не помнить, что в прошлый раз заказывали, а я должна. То есть, они помнят. В основном. И на уровне ощущений, не названий. Помнят, что понравилось и, например, тепло было, когда на улице ливень, как вот сейчас. А что это было — капучино на миндальном или липовый чай — это не всегда.

— Да, с липовым чаем память по-разному работает, — машинально отозвался Аггеев и наткнулся на прямой взгляд Наташи. Мгновение она смотрела на него так, будто он был тысячерублёвой купюрой, найденной в кармане зимней куртки в первый холодный день. Лучше бы, конечно, пять, но тоже неплохо. — Так. Ну я пойду?

— Не нужна? — Наташа протянула ему пустую коробку с несколькими сухими крошками

— Не, зачем?

— Ну возьмите всё равно, по дороге выбросите, там контейнер на углу. А что запах от вас такой странный? — Наташа демонстративно шумно втянула воздух. — Вы в лагере что ли? Давно?

— Со вчерашнего дня. Да, — по технарской привычке Аггеев обработал вопросы, начиная с последнего. — А что, сильно?

— Нет, у меня просто обоняние тренированное, я и в кофе много всего слышу, если хороший. Но если бы тут сейчас уже круассаны были, то и я бы не почувствовала, они бы забили запахом. Видать, из-за дождя задерживаются. Может, пересидите здесь, если не опаздываете? Вон как льёт.

— Ага, спасибо. У меня ещё, — он взглянул на браслет, — полчаса есть.

— Так что, выходит, меренги вы тоже в лагере делали? Тогда прямо очень хорошо вышло.

— Да, но там нормальные условия. Всё нашёл. Бывало и хуже.

— Ну понятно. У нас из деревни многие сами в лагеря уходили.

— Как это? Из дома своего?

— Да вот так. Узнают, что неподалёку дом упал, и сами идут в лагерь ближайший. А там доказывают как-то, что это их дом разрушили. Может сунуть надо кому, не знаю.

— Я не про то. Не технически как, а зачем? Кому вообще взбредёт в голову из дома в лагерь переехать?

— А вот. В деревне работы нет? Нет. А если и есть, то денег всё равно нет. Вот и выходит, что лучше в лагере на пособие сесть, а там глядишь — туда-сюда и приживёшься. А ещё можно и завербоваться оттуда — самому дома рушить, там деньги прямо приличные. У меня одноклассник так устроился — вообще всё в порядке у него, по трактору не скучает.

— А не стрёмно?

— В плане? Там безопасно всё. Редко кто травмируется. Так и в деревне под жатку угодить можно.

— Не-не. Я не про страшно. Стрёмно в смысле, что, ну, людей убивать? — конец фразы Аггеев произнёс неуверенно, вжимая голову в плечи, будто стараясь стать ниже.

— А. Так нет же там людей. Витька говорил, что их предупреждают как-то перед обрушением, чтобы съехали. Я не совсем поняла, как, но не убивают они там никого, нет.

— Так люди ж говорят.

— А чё люди? Слушай их больше! Да и не говорит никто про это. Не, ну может, в лагере у вас говорят, а так — нет. Кому это надо? Скучно же.

— Извините, я пойду, наверное.

— Ну ок, дождь уже почти… Да блин, я не к тому. Что вы сразу на свой счёт? Иногда скучный — даже и неплохо. Весёлых у меня тут каждый день, знаете, сколько бывает — обхохочешься.

— Да у меня работа, пора уже, правда.

Наташа равнодушно пожала плечами. Точнее, она отметила у себя в голове это движение как «равнодушно пожала плечами», увидела картинку, на которой грифельные плечи героини совершают движение, обозначенное несколькими горизонтальными скобками, а её лицо остаётся холодным, как дождь за окном. На деле же у неё вышло раздражённое подёргивание, которое совсем не подходило той, грифельной, с тонкими линиями лица и длинной шеей, которую укрывал от парижской осени высокий воротник водолазки. Но Аггеев почти и не заметил этого движения, он уже уходил в самоедство, саможалость, самокопание, он сворачивался внутрь себя, туда, где он был катастрофически скучным и до тошноты повседневным, как тот замусоренный какими-то размокшими бумажками, квёлыми листьями, окурками и прочей чепухой асфальт, по которому он шёл на работу.